– Нет, пачки оставляют. На видных местах. В первый раз на крыльце магазина нашли пачку тысячных купюр. У нас тогда еще в деревне магазин работал.
– Пачку или корешок? – уточнила Саша.
– Что? – не поняла собеседница.
– Это разные термины. У меня мама всю жизнь в банке проработала. Так что упаковка из ста банкнот одного номинала, такая, знаете, бумажкой перехваченная, это так называемый корешок. А бумажка называется бандероль. А вот десять корешков, упакованные в полиэтиленовую пленку, это уже пачка. В ней тысяча купюр одного достоинства. А десять пачек – это уже кассета. В ней десять тысяч купюр. Так у вас-то что нашли?
Тетя Нюра помолчала, видно, что думала.
– По-твоему, получается корешок, – наконец ответила она. – Сто купюр там было. В рублях сто тысяч. Для нашей деревни, сама понимаешь, целое событие. Тут тогда домов больше жилых было, чем сейчас. Семей пятьдесят круглогодично жили, потому и магазин работал.
– И кто эти деньги нашел?
– Петруша, сын мой, – вздохнула тетя Нюра. – Он у меня честный был, чужое не мог взять. Ни копеечки. Поэтому сразу шум поднял. Мол, кто потерял. Перво-наперво подумали, что Клавдия, продавщица, значит. Выручку посчитала и выронила невзначай. Потом-то поняли, что выручки в сто тысяч в нашем магазине и за месяц оборота не набегало. Откуда тут такие деньги. Петруша полицию вызвал. Те опросили всех жителей, ну, разумеется, никто не признался, что деньги его.
– Почему разумеется? Что плохого в том, чтобы свое забрать?
– Да в том-то и дело, что никто из наших не мог сто тысяч взять и потерять. Это ж какие деньжищи.
– И куда они подевались?
– В райцентр забрали. Пытались по банковской упаковке определить, из какого банка деньги, чтобы понять, кто их снимал. По бандероли, значит. Но не нашли. Деревня тогда недели две гудела, все обсуждали, откуда такая находка взялась. И было это в сочельник, 6 января. В 2019 году, значит.
– И что дальше было?
– А ничего. Про тот случай все забыли. А потом, год спустя, в 2020-м, уже в апреле, на Благовещение, значит, снова эта история повторилась. Карантин тогда был. Вся страна взаперти сидела. Нас-то, деревенских, это мало касалось. Хотя в райцентре школу тогда закрыли, в которой я работала, и магазин Тонькин тоже, и фотосалон, в котором мой Петя охранником трудился. Дома мы сидели. И вот иду я из Куликово, от фермера тамошнего, у которого молоко и творог беру, а на самом повороте на Рябиновую улицу пачка денег лежит. Прямо на дороге.
– Опять корешок?
– Нет. Газетный сверток, а в нем десять пятитысячных бумажек. Пятьдесят тысяч, значит. Я скорее по соседям побежала. Нет, никто не терял. Опять полицию вызвали, ну, тут прошлогодний случай и вспомнили. Деньги опять забрали, но народ шушукаться начал. Мол, кто-то их специально оставляет. Местным в помощь, значит. Мол, раз карантин, работы нет, то это поддержка такая. Социальная.
– Не бывает такой поддержки, – не выдержала Саша.
– Вот и Петруша мой сказал, что не бывает, – вздохнула тетя Нюра. – Еще через год, снова на Благовещение, Миша деньги нашел. На их Кленовой улице, там, где тропинка в поле выходит, в сторону поместья то есть, был кол вбит, а на нем пакет висел. Обычный такой, из магазина «Пятерочка», а в нем снова бумажки пятитысячные. Двенадцать штук.
– «Пятерочка»? У вас же ее нет.
– В райцентре есть. Даже две. Ну, Миша уже в полицию сообщать наотрез отказался. Петя мой настаивал, потому что, говорю же, он у меня очень честный был. Считал, что чужое до добра не доведет. Но Миша сказал, что глупо это – отказываться от денег, которые в руки плывут. Мол, предыдущие два раза полиция их забирала, а отгадку, откуда они берутся, так и не нашла. Мол, раз их в третий раз оставляют, значит, хотят, чтобы они жителям Глухой Квохты в руки попали, а не полицейским. Понятно, что нашлись те, кто Мишину точку зрения поддержал. К тому моменту многие уже из деревни уехали. Работы тут совсем не стало. Кто помоложе и с детьми, те снялись с места. Осталось дворов двадцать. В дележе, конечно, не все участие принимали. Петя, к примеру, отказался. А некоторых, кто одинокий да старый совсем, их и не спрашивали.
Миша – сын Антонины Евгеньевны, стало быть. Лаврушкин, кажется.
– Это, получается, в двадцать первом году было? – уточнила Саша, во всем любившая точность.
– Получается, так. Вскоре после этого как раз базу начали строить. А спустя год, в двадцать втором, деньги Харитоновна нашла. У своего забора.
– Харитоновна?
