– Вообще не понимаю, – я взяла завернутое мясо и положила в корзинку. Уходила я тогда с рынка с чувством горечи, опустошения и того самого бессилия, что, кажется, сковало всех, кто мог бы помешать происходившей вакханалии. Неподвластные разуму людские потоки бурлили по улицам нашего захолустья. Мы ведь даже не Москва, а что творилось там, страшно было представить.
Ткацкая фабрика перешла под самоуправление рабочих, иностранные владельцы «отказались» от актива. Теперь всем заправлял Петр. А я почему-то беспокоилась за Ивана. Не стоил он моих переживаний, но, кажется, за столько лет, что мы были вместе, я к нему привязалась…
Несмотря ни на что, я продолжала спать наяву. Жар огня, что готов был смести весь наш уездный городок, убаюкивал меня. Я будто грелась у костра на заснеженной опушке – кругом холод, и голые ветки торчали штыками от «трехлинеек», а у меня тепло, мягко и уютно. Сны того периода отличались особенной яркостью и запомнились более отчетливо, чем повозки без лошадей. В одном из снов я стояла у большой белой простыни, висевшей на стене. На мне была надета узкая, короткая юбка, туфли на высоких каблуках и белая блуза с коротким рукавом. Простыня меняла свой цвет, я что-то рассказывала и поглядывала на какие-то цифры, появляющиеся на простыне. Потом раздались аплодисменты, и ослепительная улыбка озарила мое лицо. Вот совершенно незнакомые люди обступили со всех сторон, что-то спрашивали, кивали. Все очень странно одеты, особенно женщины. Но что поразило меня в том сне, так это реакция мужчин, как будто вульгарность, с которой женщины выставили свои тела, была нормой. Далеко в толпе промелькнуло лицо Ивана. Я резко проснулась, обнаружив себя в маленькой холодной комнате. За окном шел снег. Часы показывали половину первого дня, но какого дня, какого года?
Осознание полной потерянности в пространстве, что впервые со мной произошло за более чем четыреста лет жизни, напугало. Осталось всего две папиросы, а ведь скоро мне опять захочется курить. Денег было совсем чуть-чуть.
Промерзший насквозь дом говорил о том, что спала я довольно долго. Еды не было, кусок мяса, купленный на рынке еще до снега, провонял всю кухню. Сосало под ложечкой. Привычная одежда оказалась велика. Из зеркала на меня смотрело худое, болезненное лицо – синяки под глазами, впалые щеки, ссохшиеся губы в трещинках…
Жадно выпив остатки воды и кое-как нацепив зимнее пальто, я вышла на улицу. Первое, что бросилось в глаза – красный флаг, висевший на углу соседского дома. Со стороны фабрики слышались крики. Я поспешила туда, сама не зная, чего ожидая и чего желая. Предчувствие чего-то страшного не оставляло.
«Только бы узнать, что Иван жив!»
Я перешла на бег.
У фабрики толпился народ, внутрь пускали только рабочих и по пропускам. Завидев меня, один из юных большевиков, облаченный почему-то в царскую военную шинель, но с красной повязкой на рукаве, замахал руками:
– Бабам тут не место! Иди отсюда!
Меня словно пронзило ножом в сердце! Сразу вспомнился монастырь и возвращение из скита. Жизнь издевалась, злобно хохоча. Гадкая мерзкая жизнь расставила капкан, куда я угодила практически вслепую. Голова жутко гудела, страшно хотелось курить. По всем законам жанра внутри фабрики должны были отпевать павших бойцов революции, славных пролетариев, павших в битве за конфискацию усадеб… Ноги слегка задрожали, но я не остановилась.
– Ты глухая? Тут идет набор в Красную гвардию, сюда нельзя!
– Я жена большевика, мне можно! Где тут главный? Его Петром звать.
Молодчик слегка охладил пыл. Стал серьезным и слегка смущенным.
– А вы чьей женой будете? – неожиданно для пролетария перейдя на вы, спросил он с почтением в голосе и тревогой во взгляде, увидев мое почти мумифицированное лицо.
Я рассказала в двух словах про Ивана, но молодчик ничего о нем не знал и ушел внутрь за разъяснениями. Мороз пощипывал щеки и кончики пальцев. Казалось, на запись в гвардию пришло все мужское население городишки и близлежащих деревень. Людской поток не иссякал. Фабрика, которую мы с Джоном когда-то открывали, превратилась в местный оплот большевизма, а теперь и Красной гвардии. Кто бы мог подумать тогда, в 1910 году, какая судьба ждет это с виду обычное здание. Философия невмешательства странным образом сыграла со мной злую шутку. Что-то я сделала не так, где-то оступилась. Виновата ли я в том, что происходило тогда у меня на глазах? Ответа не было, хотя чувство вины норовило срастись с моим сознанием.
