– Она хоть избавлена от дальнейшего позора. Женщины снова с ней разговаривают, даже пригласили на церемонию Иттаи.
Бейла чихает, и imma смотрит на нее. Словно слуги не сделаны из того же теста, что и мы, и чихать не имеют права.
– Отнеси посуду, – говорю я Бейле, чтобы ее освободить.
Она собирает со стола пустую глиняную посуду.
Мама сжимает и сплетает пальцы. Только теперь, когда Бейла спускается с крыши, imma откровенно рассматривает ее бедра. И успокаивается, что служанка вполне может выносить ребенка.
– Мама, это тема для интимной беседы, – упрекаю я.
– Пусть знает, что ее выберут первой, чтобы родить ребенка Захарии.
– Кто выберет, imma?
– Долг жены – направлять мужа в делах, в которых она разбирается лучше него.
Кулаки пульсируют у нее на коленях.
– А материнский долг – направлять дочь. Я выполняю свой долг. Но если ты не начнешь действовать, вмешается рука Владыки мира.
Я едва сдерживаюсь, чтобы ей не сказать. Я всем сердцем чую, что ребенок у меня появится, я поделилась знамениями с мужем, который обнял меня и сказал, что верит и будет терпеливо ждать.
– Не о такой дочери я мечтала, Шева.
Этим замечанием она словно сбрасывает меня с крыши вниз, в пыль.
Хочется ей возразить, но стыд, что я не такая, какой желала видеть меня мать, обвивается вокруг моего языка и крепко держит.
– Ты могла бы решить все прямо сейчас и покончить с этим, объявить об этом до того, как тебе исполнится восемнадцать. Верни себе доброе имя среди женщин.
– Вернуть имя? – переспрашиваю я.
Кожа под туникой внезапно потеет. Наши имена священны. Другого человека можно узнать по имени.
– Разве ты не знаешь, что тебя прозвали Melha?
Melha. Соль. Проклятие плодородия. И проклятие Владыки мира для жены Лота, когда она посмела нарушить приказ не оглядываться.
– Я, конечно, тебя защищаю, – рассказывает мать. – Объясняю, что ты всегда отличалась от других. Но у них у всех дочери, и они не хотят, чтобы их коснулась твоя рука.
– Я же не заразная, – возмущаюсь я и злюсь, что дрожь в голосе выдает обиду.
– Ты бесплодна, – отвечает мать. – А это гораздо хуже, понимаешь?
Она встает. И хотя я не услышала ни заботы, ни сочувствия, мне неудержимо хотелось бы оказаться в ее объятиях, хотелось, чтобы она назвала меня по имени. Но она проходит мимо меня к лестнице.
Мать начинает спускаться по лестнице и оглядывается.
– Прозвище, Элишева, – это еще не все, бывает кое-что и похуже.
Для женщины всегда найдется что-то плохое.
Мы с тетей Ханной остаемся на крыше.
– Не пройтись ли нам к источнику? – спрашивает она, но я вежливо отказываюсь.
Хватит того, что меня позорит мать. Я не в силах встречаться с другими женщинами, которые приходят к источнику за водой и посплетничать. Их молчаливое осуждение ясно, несмотря на плотно сжатые губы.
Тетя Ханна ахает и прижимает ладони к животу. Я кладу руки сверху.
– Я тоже чувствую дочь, – признается она, и у меня перехватывает дыхание от тайны, которой она со мной делится.
– Она говорит тебе, как ее зовут? – спрашиваю я, переполненная знанием.
Она улыбается, но вслух ничего не говорит. Я тоже. Только молюсь, чтобы среди стольких сыновей скорее родилась дочь.
– Но это не она.
Тетя гладит живот.
– Это мой пятый сын.
Она подносит палец к губам, и меня переполняет радость, что мне доверяют. Когда Ханна уедет в Иерусалим, мне будет не хватать ее уверенности, ее расположения.
– Госпожа?
Бейла зовет меня, но я не отзываюсь. Лежа на тюфяке, отворачиваюсь к стенке. Обычно я рада слышать ее голос, приглашаю войти, мы передразниваем мать или втираем друг другу в волосы прозрачное масло, делимся рассказами о добром пастухе, который сплел для нее браслет из портулака и цикория.
Но сейчас видеть ее невыносимо, я стыжусь, что ревную. Не к Захарии, но к тому, что может изменить нашу дружбу, если ее изберут возлечь с моим мужем.
– B’tula d’ shawshanata?
«Девушка-лилия» – так она меня прозвала за любовь к белым цветам, растущим в долине, с холеными изящными лепестками. Хотя я уже давно не девушка.
– Shawsh’na?
– Оставь меня, – отзываюсь я.
И она уходит, не сказав ни слова. Моя красавица Бейла, у которой есть все, чего не хватает мне. Которая может исполнить то, чего мать ждет от дочери.
– Ты где?
У мамы включена громкая связь, голос искажается звуком швейной машинки: чух, чух, чух. Стуком, когда она ставит поудобнее ногу.
– На центральном рынке, рыбу покупаю, – отвечаю я из приемной клиники. – Подошла моя очередь.
Появляется врач, окликает меня, дает знак, что можно не торопиться.
– Это… потому что…
Мать говорит что-то невнятное.
– Мам, я перезвоню, – перебиваю я.
Затем, чтобы ей было слышно: «Два филе путассу и…»
И вешаю трубку.
Врач притворяется, что не замечает фарса.
