– Сейчас, сейчас, – забормотал Данилов, скатываясь с кровати. Спросонья он никак не мог попасть ногами в пижамные штаны, брошенные на ковре. Штанины все время закручивались не туда, куда надо, путались между собой, Данилов скакал на одной ноге, напряженно вслушиваясь в темноту.
Вопль повторился – погромче и подлиннее. Данилов наконец натянул штаны и ринулся в соседнюю комнату, бывшую спальню.
Теперь они с Мартой жили в бывшем кабинете, а бывшую спальню занимал восьмимесячный Степан, которого нежные родители именовали поросенком.
В бывшей спальне горел ночник – желтый месяц, помигивающий хитрым глазом, – шевелились и дрожали нитки «дождя» на невысокой елке, воздушные шары на стенах казались огромными и темными.
Пахло тальком, кремом и его, Данилова, ребенком.
Этот самый ребенок лежал поперек кровати – толстые ножки, обтянутые белой пижамой, торчали между прутьями деревянного заборчика. Одеяло было сбито и возвышалось неровным холмиком. Животом на холмике, головой вниз, сын Данилова пытался спать.
– Ты мой хороший, – прошептал Данилов и, подхватив Степана под живот, привычно выдернул одеяло, – разве так спят?
Степан был увесистый – шеи нет, руки и ноги в младенческих перетяжках, живот вперед.
Когда Данилов высвободил из заборчика ножки, уложил как следует толстое тельце и накрыл одеялом, Степан приподнялся на локтях и стал тыкаться мордочкой по углам. Глаз он не открывал, но хмурил лоб и складывал губы – готовился зареветь. Данилов ловко сунул соску в херувимский ротик и тихонько похлопал Степана по спине. Ротик усердно заработал, нос засопел, и через две минуты Степан спал надежно и крепко.
Если повезет, проспит до утра.
Впрочем, подумал Данилов с некоторым удовлетворением, следующая очередь вставать – не его. Он свое «вставание» отработал с блеском.
Данилов еще постоял над Степаном – спать уже хотелось не так остро.
Какое счастье, что у него сын.
Еще год назад ничего подобного невозможно было себе представить, а сейчас у него сын. Его собственный сын – четыре зуба, восемь килограммов, толстые ноги, неловкие пальцы, заинтересованная, совсем младенческая мордаха, ночной колпак с кисточкой, купленный Мартой «для смеху», первые ботиночки, слюни ручьем, веселые глаза, так похожие на глаза Марты. Если повезет, встать придется раза два за ночь. Не повезет – сколько угодно.
Елка посверкивала в углу.
Марта придумала эту елку. В гостиной стояла еще одна, громадная, под потолок, «для больших». Для Степана была куплена собственная елка, и подарки под ней собирались уже неделю, – как будто он мог хоть что-то понимать в подарках! – от Грозовского с Таней, от «бабки Знаменской», от Катерины Солнцевой, от бабушки Нади, от подруги Инки.
Данилов купил клоуна, похожего на Пафнутьича, который был у него в детстве и у которого как-то слишком быстро оторвалась голова. Маленький Данилов страдал ужасно, но голову так и не пришили – смешно! Кто стал бы пришивать голову его клоуну? Мать?
Этого клоуна, предназначенного Степану, Данилов долго и старательно тянул за голову, проверяя, не оторвется ли, и вызывая недоумение продавщиц.
Голова была пришита надежно. В конце концов, если что и случится, все можно будет исправить, ведь у Степана есть он, Данилов.
Данилов так любил своего сына, что ему было немножко стыдно. Даже ночью, вставая к нему, – любил.
Утром он уходил, когда они еще спали, его жена и сын. Данилову было приятно, что они спят.
В дверях он столкнулся с Нинель Альбертовной, которая теперь приходила каждый день.
– Доброе утро.
– Доброе утро, Андрей Михайлович. Как сегодняшняя ночь?
– Нормально. – Данилов подхватил ее пальто и пристроил на вешалку. – Просыпались два раза.
– Андрей Михайлович, у нас хлеба нет, а я сегодня вряд ли успею…
– Я привезу.
Делать на работе было абсолютно нечего – в последние дни перед Новым годом никто по традиции не работал, – но Данилов заставлял сотрудников приходить и расчищать накопившиеся за год завалы. Он был нудный и требовательный начальник. На пять часов намечался «стол», о чем ему объявила нарядная до нелепости Таня.
– Можно, Андрей Михайлович?
Спрашивала она просто так, для соблюдения субординации – у них все давно было запланировано и готово, его разрешения не требовалось, но он, подыгрывая ей, все-таки разрешил.
– Будут какие-нибудь… гости?
– Марк Анатольевич, – призналась Таня, как будто в чем-то очень интимном, – и еще Лазарев с Полежаевой. И Кира Лаптева, из банка. – Эти интересовали ее гораздо меньше, и Данилов усмехнулся.
Часа в три он позвонил домой.
– Данилов, как хорошо, что это ты, – сказала Марта, – я только что собралась тебе звонить.
– Как вы там?
– Мы хорошо. Собираемся спать и бузим немного. Давай сдадим его в детдом, чтобы не бузил.
– Лучше мы тебя сдадим, – отозвался Данилов.
На заднем плане слышался какой-то отдаленный шум и уговаривающий голос Нинель Альбертовны.
– Пять минут назад звонила твоя мать. Они собираются к нам на Рождество.
– На какое Рождество? – перепугался Данилов. – Завтра тридцать первое число, Рождество прошло!
