– Я заехал сказать, что родители просили встретить их завтра в Шереметьеве. «Эр Франс» из Парижа, вечерний рейс. Светлана Сергеевна не могла тебе дозвониться, а завтра утром звонить ей будет некогда.
Данилов пришел в такое бешенство, что в глазах стало темно. Наконец-то он понял, что такое «темно в глазах»!
– Никто не может мне дозвониться, – пробормотал он, глядя в кофейную гущу, – я подам в суд на МТС.
– Подавай на кого хочешь. Меня просили – я передал.
– Спасибо.
– Пожалуйста.
– У тебя сахар есть?
– Да. Конечно.
– Я предлагал – давайте я сам встречу, – продолжил Тарасов с удовольствием, – но Светлана Сергеевна хочет, чтобы ты.
– Наверное, ожидается слишком много камер, – заметил Данилов спокойно.
– Да тебе-то что? Чем больше, тем лучше. И тебе не повредит, если кто-нибудь увидит, что ты сын знаменитых родителей. Реклама.
– Реклама, – согласился Данилов.
Будет «море цветов», как принято говорить в репортажах о знаменитостях, микрофоны, резкий свет лампочек на камерах, восторженные дамы интеллигентного вида, патлатые юнцы вида богемного, журналисты вида мрачного и пресыщенного.
Мать, равнодушная ко всему на свете, кроме успеха и приличий. Отец, равнодушный ко всему на свете, включая успех и приличия. И он, Данилов, в роли блудного сына со скромным букетиком среди толпы. Вид постный и несколько растерянный.
Он не поедет их встречать, и пусть будет что будет.
Он позвонит Ольге, уточнит, отправлен ли отцовский водитель Юра в Шереметьево, и если отправлен, Данилов и не подумает их встречать.
– Я могу сказать Светлане Сергеевне, что ты приедешь?
Значит, Олегу она вполне может дозвониться. И еще будет звонить, несмотря на то, что занята. Ни при чем МТС. В суд можно не подавать.
– Ты можешь сказать Светлане Сергеевне все, что угодно, – любезно разрешил Данилов, – это твое исключительное право.
– Ты их встретишь?
– Олег, – сказал Данилов морозным голосом, – это совершенно не твое дело. Ты мне передал информацию, большое спасибо. Будешь еще кофе?
Ему показалось, что Тарасов сейчас его ударит. Данилов весь подобрался – так ясно видел, что Тарасов готов его ударить.
– Ты просто… – прошипел он сквозь зубы, – просто…
– Что? – переспросил Данилов.
Он весь – от волос до ботинок – был холодный и надменный, и за это Тарасов ненавидел его еще больше.
– Ничего! – рявкнул он. – Пойду я от греха подальше, а то еще ненароком…
Данилов не пошел его провожать.
Олега оскорбляли его отношения с родителями. У него не было таких возможностей, как у Данилова, и тем не менее он все-таки стал тем, кем стал, – хорошим скрипачом в хорошем «выездном» оркестре. Он не мог простить Данилову упущенных возможностей – как будто они были его собственными.
А Данилов не мог ему простить, что он из кожи вон лез, чтобы заменить его родителям сына, и отчасти ему это удавалось. Олег был гораздо большим сыном даниловских родителей, чем сам Данилов, и он… ревновал, хотя старательно притворялся равнодушным.
Марта отлично его понимала. Марта всегда его понимала.
Марта, похожая на Симфонию соль-минор Моцарта.
Когда в очередной раз залился трелями домофон, Данилов засмеялся.
– Да, – весело сказал он, хлопнув по кнопке, – кто там?
– Это я, – прохрипел домофон. Данилов ничего не понял. – Я, Вениамин. Открой.
– Отлично, – сам себе сказал Данилов, отпустив кнопку, – только Веника мне и не хватало.
– Я без тебя скучал, – сообщил он, когда Веник вывалился из лифта.
Тот дико на него взглянул.
– Аська приехала за вещами, – сказал он, тяжело дыша, как будто жена гналась за ним с пистолетом и вот-вот могла настигнуть, – я ушел. Не могу ее видеть! Не желаю!.. Пусть берет, что хочет! Пусть все забирает, все! Я даже пальцем не пошевельну!..
– Сбавь обороты, – посоветовал Данилов. Про эти обороты он однажды услышал от Марты. – Ты что? Ночевать у меня собрался?
– Я уеду, – пообещал Веник, выбираясь из пальто, – мне только пересидеть, пока она там… Представляешь, я приехал, а она – дома!
– Ужас, – сказал Данилов.
– Ты ни фига не понимаешь – и заткнись! Ты жену в гроб загнал, а моя меня загонит! Я тебе точно говорю!
Самое печальное – Веник искренне верил в то, что насочинял про свою жену-злодейку. Он всерьез вознамерился с ней разводиться и был убежден – в данную секунду, – что она отравила ему жизнь и украла… Что там она у него украла? Молодость? Лучшие годы?
– Ты особенно не распаляйся, – посоветовал ему Данилов из гостиной, – тебе же потом хуже будет, когда ты мириться кинешься.
– Я?! – возопил Веник, появляясь в дверях. – Мириться?! Да я никогда в жизни!.. Да хоть один раз!.. Свобода мне дороже…
– Свобода, равенство, братство, – заключил Данилов. – Где же ты все-таки был в субботу утром. Веник?
Вениамин моментально осекся и посмотрел на Данилова настороженно.
– Далась тебе эта суббота, – сказал он быстро, – нигде не был. Дома спал. У тебя есть пожрать?
– В холодильнике. Подавать тебе я не буду, бери сам. Кстати, что ты собираешься красить голубой краской? Сортир?
Веник моргнул.
– Какой краской? А… Нет, ванную. А что? Плохо? Или это теперь не модно?
– Черт его знает, – ответил Данилов и ушел в кабинет.
