— С чего бы это? — Косится в мою сторону небесный, лишь сильнее сжимая свои пальцы на завизжавшем и пытающемся вырваться человечке, из-за чего я невольно морщусь. — О, так ты из “воришколюбов”?
На его морде мелькает усмешка, а затем одним движением своих челюстей дракон откусывает “воришке” голову с неприятным для моего уха хрустом костей, наслаждаясь брызнувшей на его морду кровью. Медленно, будто смакуя момент, он хрустит чужими костями на своих челюстях, из под стремительно утихающего фонтана поглядывая на замершую в шоке меня, слизывая со своих губ сливающиеся с цветом чешуи кровавые ручейки.
— Что-то я не видел грусти в твоих глазах, когда ты рыбу уплетала. — не скрывая ехидства в своём голосе продолжает небесный, а затем впивается своими клыками в плечо обезглавленного тела. Трещат кости от давления клыков, когда драконьи челюсти вспарывают нежную плоть и вскоре новый кусок пережёванной плоти комом проскальзывает вниз по горлу закинувшего свою морду к небу Циркона. — А я вот рыбу не люблю и предпочитаю горных зверушек.
— Они не звери! — Всё-таки нахожу я в себе силы скинуть охватившие меня оцепенение и ответить, возмущенно топая лапкой. — Он же носит… носит шкуры! И ещё у него нож есть! А ещё он говорил!
— Говорил? — удивляется Циркон, отгрызая новый кусок плоти и пачкая свои когти в липкой крови, вытекающей из тела несчастного. Не желая смотреть на его отвратительное пиршество, я резко отворачиваюсь. — Горные козлы тоже блеют, когда их хватают, из-за чего всё стадо разбегается. Сороки тащат в гнездо всё что блестит. Бобры строят плотины. Что, они тоже все разумные?
— Нет! — громко фыркаю я в утренний воздух, чувствуя себя неожиданно отвратительно и неприятно в компании этого небесного. — Но воришки не животные!
— Почему? — Усмешка на его морде перерастает в улыбку. — Ты прямо как Звёздочка. Только вместо “он не такой”, говоришь “они не животные”.
— Откуда ты…
— Нет, не подслушивал. Каракурт пересказал, когда я попросил. — пожимает слегка крыльями небесный, когтями отдирая небольшую полоску плоти с руки обезглавленного тела, отправляя её на свой язык. — Они – животные. И уж точно не ровня нам.
Я умолкаю, слегка хмурясь и думая, как бы мне переубедить этого дракона. А, с другой стороны, нужно ли мне вообще с ним спорить, пытаясь что-то доказать и случайно выдать себя? Попытаться объяснить, что писк – это всё-таки полноценный язык, который мы просто не знаем, что одежда – способ сохранить температуру тела, а их “гнёзда”, о которых обмолвился небесный, скорее всего – города. А ведь Циркон что-то про каких–то “воришколюбов” сказал. Интересно, это кто? Может у них есть какие–то знания о людях этого мира? В любом случае, я не уверена, что вообще рационально, конкретно сейчас, пытаться переубедить этого дракона, а поэтому я лишь тяжело вздыхаю, слегка ёжась на месте.
— Допустим. — Как-то неохотно признаю я его правоту, бормоча себе под нос. — Я просто сейчас не могу доказать обратного.
— И не сможешь. — негромко хихикает Циркон, с пол минуты накручивая на коготь кишки и откидывая их в сторону от себя.
— Однако, мне неприятно как ты ешь! — Нахожу всё-таки я к чему придраться. — Ну посмотри на себя. Весь в крови. Если будешь так в следующий раз “обедать”, то пожалуйста подальше от меня.
— Неужто ещё и крови боишься? — глухо хмыкает небесный людоед. Хотя, чего ещё ожидать от дракона? В конце концов, мы летающие хищники - вершина пищевой цепи.
— Грязи. — отвечаю я на его вопрос, громко фыркая, а затем поясняю. — Чистюля я.
Циркон кивает, отшвыривая недоеденную часть человека в сторону. Только ножки и остались от мерзкого драконьего завтрака. Обглоданная и раскрошенная клыками тазовая кость торчит из истекающих кровью кусков разорванной плоти, переходя в нетронутые конечности. Жутко мне от подобной картины, аж ёжусь слегка, представляя, что на месте этого несчастного могла бы быть и я, если бы мне “не повезло” родится в этом мире двуногой “лысой обезьянкой”.
