На СВО увидел: война собрала людей, как в жизни. Кто-то пошёл воевать за родину, кто-то за машину, квартиру. Один ехал с настроением, да я всех одной левой, а нюхнул пороха, и «я всех…» сразу сникло, засунул его в задний карман штанов. У нас было два ингуша: да мы одними ножами укропов! Бой начался, где те ножи, заблажили, засуетились: «Вызывай, командир, БТР, сматываться отсюда надо». Контрактники, те, кто ещё до СВО пришли в армию, тоже всякие попадаются. У кого-то в голове – кредиты, ипотека. В мирное время жался ближе к кухне да складу, в военное – одна мысль – как бы подальше в тыл. Немало парней идут по зову совести, через которую Бог говорит с человеком. Эти твёрдо знают: враг пришёл не в кино, не в книжке, не на плакате, он ненавидит русских лютой ненавистью, не уничтожишь, уничтожит тебя и твоих близких.
Час назад Титчер звонил, Серёга из Москвы, вместе с ним в «Ахмате» служили. Тоже доброволец. Молодой, а в голове каша. Учился в пединституте на инязе, бросил, пошёл добровольцем. Позывной давали, спрашивают:
– По-английски учитель как будет? Титчер?
– Сам ты титчер, – Серёга смеется и произносит с английским прононсом: – Тичер!
– Не умничай, у нас будешь Титчером!
На второй день как приехали в ПВД, арта укропская заработала по селу, будто ждали нас, встречу отметить. Слава богу, никого не задело, Серёга спрашивает, как утихло:
– Если бы с концами накрыло, мы в рай попали, как мученики?
– Серёга, – говорю, – спустись с небес на землю. Иисус Христос был бит, оплёван, истязаем, распят, принял мученическую смерть на кресте. Ты сначала в плен попади и не отрекись от Христа, когда тебе пальцы будут дверью зажимать. Ты всю жизнь распинал Христа и никогда не каялся. И сейчас: что ни слово – мат, сигарету изо рта не выпускаешь. Какой ты мученик?
Серёга обижался на меня, но постоянно был рядом. Безжалостно долбал его с теми же матами. Учил: вылетел матерок, покайся: Господи, прости и помилуй. Сам через это прошёл, тоже было через слово непечатное слово. У пятидесятников реабилитацию проходил, пастор в один день взялся за меня, услышит мат, кричит:
– Стоять!
Я аж вздрагивал. В полный голос, будто между нами футбольное поле, как рявкнет «Стоять!» После чего изрекает нравоучительным тоном:
– Проси прямо сейчас у Бога прощения: Господи прости и помилуй, а моего пастора благослови.
Весь я день приседал на «стоять!» и благословлял его. Потом решил: друг мой ситный, так не пойдёт – я, выходит, грешник последний, а тебя благослови. Тебя-то за что благословлять. И на второй день Бог снял с меня сквернословие.
С куревом не так легко вышло. Уже Библию читал запоем, постоянно молился, а курить хотелось, как из пушки – уши пухли. На реабилитации курить под угрозой изгнания запрещено. Я к тому времени от побега в Омск отказался. Но бычки в деревне собирал, у колхозников сигареты стрелял и дымил тайком, как последний третьеклассник, что в школьном туалете над очком смолит. На четвёртый месяц Бог избавил. В тот раз добыл три сигареты, тащу два мешка дров в баню, расстояние километр. Иду, молюсь, мне тридцать семь лет, грехов на десятерых хватит. Бога прошу о том, об этом.
Дотащил мешки, дрова в топку заложил, бересты надёргал, зажёг, береста затрещала, скручиваясь от огня, дымком запахло. Никого нет. Сейчас, думаю, разгорится, и я закурю как взрослый, никто не видит, за руку не схватит, не заорёт над ухом: «Стоять!» И тут же мысль от Бога: «Всё тебе дам, о чём просишь, грех оставь». Я бросил в печку сигареты и поставил на куреве крест.
Серёге Титчеру говорю:
– Не гневи Бога, не матерись, ты находишься на войне, здесь всё обострено. Оставь грех. Бог не хочет видеть тебя в аду. Только Он из негодяя может сделать праведника. Ты бухал, блудил, матерился, да ещё гордишься этим, Бог не станет миловать при всей своей любви к тебе. Ты должен греху сказать: нет. Иначе это не христианство.
Серёга начнёт психовать:
– Ты меня не любишь, постоянно тычешь, я к тебе, как к брату, а ты меня за человека не считаешь…
Гонял его как школьника. Вдруг начинает опускаться. Утром не умывается, зубы не чистит. Вещи вечно разбросаны. Мне пацаны говорят: от Серёги псиной пахнет, скажи, пусть помоется, постирается. Приходилось пинать. И ведь опять собрался на войну. «Юра, – звонит неделю назад, – идти мне снова, что скажешь? С тобой бы снова пошёл». Не для него война. С виду здоровый парняга, шкаф, на деле ни выносливости, ни силы. Стоит тяжесть взять в руки, весь сгорбится, сдуется, куда всё богатырство денется. Пулемёт чуть протащил, дышит как паровоз, пот градом. Не скажу, трус, в бою не паниковал, нормально держался.
Разные были люди. Димона Потехина спрашиваю:
– Что заставило поехать на СВО?
– Бухали с парнями, Жека, друган, говорит: «А слабо тебе, Димон, пойти на войну? Ты ведь крутой, борьбой занимался». «Не слабо, – говорю, – я в армии лучше всех стрелял». Утром просыпаюсь. Жека мне: «Ну что, Димон, идёшь на войну?» Может, и не пошёл бы, но мужик сказал – мужик сделал. И деньги нужны, заработаю, тачку новую возьму. Надо упаковаться.
Я ему:
