Трудно заставить себя позвонить нелюбимой, нежеланной. Но та ждет, надеется, не отходит от телефона. Медленно, неохотно вращается диск. И вдруг — совсем незнакомый голос, глубокий, чарующий. И уже невозможно не слышать его, потерять, не преодолеть странное всепоглощающее желание увидеть, узнать его таинственную обладательницу. Он просит о встрече и, о чудо! Она соглашается. Неужели придет, не обманет, неужели тоже поняла, почувствовала, что это — Судьба?..
— …Ну ладно, — он смеется, вздыхает и закрывает глаза. — Спим…
— Спим… — Она согласно притирается щекой к его плечу и, мягко прильнув к нему всем своим существом, честно замолкает на несколько мгновений, но тут же опять чему-то тихонько смеется.
— Ну что ты? — добродушно укоряет он ее, тоже еле сдерживая смех.
Она не сразу находит ответ:
— Да я совсем запуталась, где тут у нас чье. Где твои руки-ноги, где мои, где твоя голова, где моя. Странно, правда? А почему так, а?.. — Хотя, конечно, и сама прекрасно знает, почему.
— Па-та-му, — изрекает он глубокомысленно.
С ним тоже, разумеется, все ясно, но она же хитрая лисичка, притворяется наивной:
— А почему потому?
— Потому что почемучка.
— А почему почемучка?
— Потому что дурочка.
— А почему дурочка?
— Па-та-му-шта-я-ти-бя-ку-ку.
— Хм?! — Восхищенно уткнувшись носом в его плечо, она замирает и зажмуривается, понимая, что он упрямо избегает всуе произносить заветное слово, которое одно и объясняет взаимное ощущение путаницы, забавного абсурда, и — дово-ольная, счастли-ивая! — вздыхает с сожалением: — Спокойной ночи.
— Доброе утро, — иронично-назидательно молвит он и сам же прыскает со смеху и переполняется счастьем, понимая ее настроение до мельчайших оттенков: она хохочет вместе с ним.
Какой там сон?! Вот и ночь на исходе, скоро утро, и устали зверски, и, кажется, обо всем говорено-переговорено, — «время уклоняться от объятий», — но… уже в который раз они умолкают, благоразумно-добросовестно выдерживая паузу, чтобы дать друг другу возможность уснуть, — напрасно!
И вот — помолчав — опять:
— Спишь?..
— Нет…
Негромкие, словно мысленные, голоса почти не нарушают тишины и покоя.
— Я, знаешь, что подумал?
— Да…
— Знаешь, да? — Он тихо смеется, нарочно поймав ее на слове. — А что ты знаешь? Ну-ка, интересно…
Она тоже смеется, предвкушая нечто, конечно, хорошее:
— Ну не знаю, не знаю! Заинтриговал — говори. Ну что?..
— Да так, ничего особенного. Обыкновенное чудо, вот и все.
— Ну?.. — поощряет она, опять ожидая сходства в ощущениях.
— Да ты же знаешь, — подтрунивает он, — сама и говори.
— Нет, сам! Ты первый начал, ну?..
— Да меня, понимаешь, как будто и не было до тебя…
— Ну?.. — Это ей знакомо и понятно.
— Как будто я сегодня… или вчера… родился заново. В двадцать два почти годочка, да?..
Она молча улыбается и, как бы кивая, снова мягкой щекой притирается к нему и глубоко-наполненно вздыхает.
А он — в порыве ответной нежности и благодарности — вдруг тоже сильно прижимается щекой и носом к ее голове, вбирая в себя такой удивительно родной запах ее волос.
Ну до чего же легко и точно она его понимает!
И как же ему хорошо с ней и просто!..
— Ну, спим…
На какую-то секунду он задерживает дыхание, чтобы не мешать ей встречным движением своей грудной клетки. Затем, осторожно меняя положение слегка затекшего тела, отодвигаясь и правой рукой обнимая ее за спину, нечаянно нащупывает острую, будто детскую, лопатку-крылышко и опять с удивлением ловит себя на том, что вот ведь действительно — как объяснить логически? — он и она настолько сейчас слитны, настолько одно, что и вправду не сразу сообразишь, где тут чье.
— Слушай, а ты знаешь… я тебя, кажется, предчувствовал.
Улыбаясь, он пытается припомнить, где и когда об этом подумал впервые, и вдруг с изумлением чувствует, как голова ее и расслабленная тонкая ручонка стремительно наполняются теплой тяжестью.
Ну и молодчина. Наконец-то под шумок тихонько, незаметно отключилась.
Немного жаль, конечно, что не дождалась и оставила его одного.
Но ведь было бы гораздо хуже, если бы случилось наоборот.
Не зря он боялся уснуть первым — то же самое и прошлой ночью. Да мало ли каким он мог оказаться во сне! Ну вдруг захрапел бы как бегемот! Кошмар!
А главное — тогда бы и ей было так же тоскливо остаться одной.
Ну то-то же!..
Довольный собой, посмеиваясь над собой же, он успокоенно вздыхает, закрывает глаза и словно отпускает себя по течению тихой ночной реки. Хорошо…
Воспоминания — отрывочные мысли, лица и события — мелькают, мелькают беспорядочно в усталом воображении, как отснятый материал в телевизионном мониторе.
Однако теперь он просматривает все это почти безучастно.
За хаосом, за вереницей отснятого памятью сама собой подразумевается большая, непростая… как ее назвать?.. работа, что ли?.. ну пусты душевная работа («душа обязана трудиться и день, и ночь…» А как же иначе? — кто спорит!), но сейчас — извините — душевная передышка…
И вдруг — во сне ли, наяву, — будто бы держа в руках необыкновенной красоты и хрупкости кувшин, он едва не роняет его и… испуганно вздрагивает.
Нет, слава Богу, все в порядке, она не проснулась.
На столе размеренно тикает будильник, за окном чуть слышен отдаленный гул магистрали, а он, успев уже нечаянно вздремнуть, опять и опять улыбается.
Да, он счастлив, иначе не скажешь. Его разбудила забота — трепетная, нежная забота о любимой, безмятежно спящей у него на плече, — хрупкий кувшин!
