— Я не знаю. — Она потерла рукой шею. — У меня такое ощущение, что, если бы в ближайшие две недели наверняка ничего не произошло бы, я отдохнула бы, опередила время и снова стала бы веселой и бодрой. Но все происходит наоборот: время опережает меня, и очень скоро я отстану от него на целый месяц, потом на другой… Глупо, правда? — закончила она, улыбаясь.
— Мой бедненький ягненочек. — Он провел своей натруженной рукой по ее лбу и волосам. — Хорошего в твоем положении пожалуй, ничего нет…
— Да, конечно, нет… А я почему-то думала, что будет что-то хорошее. Ты же знаешь, что всегда внушают впечатлительным и романтичным девушкам… Им говорят: «Пройдут волшебные месяцы, твоя походка потяжелеет, в глазах появится нежность и ласка, трепетный призыв…» Чепуха какая-то. Тебе просто весь день хочется рвать и метать, ужасно болят ноги, и вообще чувствуешь себя, как несчастный пингвин.
— Я понимаю… Тебе надо было бы сейчас поехать куда-нибудь.
— О, это было бы чудесно! Вайкики, или Комо, или поплавать где-то у Полярного круга, как та сексуальная дама Элси. Боже, я с удовольствием подрожала бы от мороза десять минут подряд. Ты знаешь, что я сделала сегодня утром?
— Что?
— Я надела на себя этот твой хлопчатобумажный халат, встала под холодный душ и прямо в халате легла вот сюда, на койку.
Дэмон посмотрел на нее встревоженным взглядом и, сжав ее руку в своих, сказал:
— Тебе не следовало, дорогая, делать этого, это опасно…
— Глупости. Через двадцать минут халат на мне совершенно высох. Я следила по часам. По крайней мере, меня это хоть немного развеселило… — Она глубоко вздохнула и неожиданно спросила: — Ну а как прошел этот день у тебя?
— Так себе. — Он сложил руки и начал теребить кончик большого пальца — еще одна его привычка, которую она считала пролетарской, хотя и не говорила ему об этом. — Собственно имеются кое-какие неприятные новости, — добавил он.
— Да? Что же еще произошло? — спросила она встревоженно, но спокойно, хотя внутренне была готова застонать: «Какое еще унижение, мошенничество или обман, на какую новую жертву нас заставят пойти?» — подумала она про себя, но сдержалась и вслух этого не сказала.
— Происходит новое сокращение.
— Какое сокращение?
— Конгресс. Конгресс снова решил сократить армию. — Он сунул в рот сигарету и, не прикурив ее, продолжал: — Сто двадцать тысяч солдат и пятьсот офицеров. Все продвижения по службе приостановлены.
Томми подняла на него изумленный взгляд. На какой-то момент она даже не знала, радоваться ей, гневаться или отчаиваться. Она попыталась найти ответ по выражению его лица, но оно было спокойным и безразличным.
— Ну, и как же ты намерен поступить? — спросила она после короткой паузы.
— А что, собственно, я могу сделать, дорогая? Это, по-моему, желание народа нашей страны: не впутываться в дела других государств, не увеличивать, а сокращать армию, не увеличивать налоги — ничего не делать и не увеличивать, довольствоваться откидными сиденьями, тайно гнать джин и заниматься бизнесом.
— Но неужели ты останешься в армии? — возмущенно спросила она.
Он посмотрел на нее вопросительным, немного удивленным взглядом.
— А почему нет?
— Но какой же в этом смысл, если в ней нет для тебя никакого будущего? — она поднялась с койки (ясно мыслить и рассуждать лежа она не могла) и, сложив руки на животе, начала энергично ходить по маленькой комнатке. — Тебя понизят, так ведь?
— Нет, если я не уйду в отставку, не понизят. А вот Пита Лоувелла наверняка понизят. Он так огорчен, что не может говорить об этом.
— Я думаю. А как же закон о предельном возрасте для звания?
— Не знаю. Командир части говорит, что этот закон ни за что не пройдет.
— Значит, тебя снова понизят в звании.
— Нет, не понизят.
— Ну тогда переведут в списки на тысячу имен ниже, этого-то они как раз и…
— Нет, послушай, дорогая…
— Послушай ты, а не я!
Ее неожиданно охватил безудержный гнев. Она обещала себе не срываться, особенно после вчерашней ссоры, она дала слово держать себя в руках. Но эта жара, этот ветер и вечная пыль, эта жалкая деревянная лачуга с низкими потолками и неисправным водопроводом, эта уродливая разваливающаяся мебель, идиотски раскачивающиеся позади дома семифутовые подсолнухи — все это словно зажало ее в тиски. Она была одинока, беременна и беспомощна. А теперь еще это решение избранников народа, оно нанесло ей окончательный удар, смертельную обиду. Все это просто невыносимо. Невыносимо!
— Что же с тобой будет, Сэм?! — воскликнула она громко. — До каких же пор ты будешь терпеть? Неужели ты дожидаешься, когда тебя разжалуют до рядового первого класса и пошлют на всю жизнь на необитаемый Истер-Айленд? — Она уперлась руками в бедра. — Мы им нисколько не нужны, они совсем не заботятся о нас, мы для них просто не существуем. Зачем ты продолжаешь биться головой о стену? Стена ведь намного крепче, уверяю тебя… Чего ты добиваешься?
