Томми не выдержала и заплакала. С нескрываемой досадой на себя, она с шумом села на койку. К черту все это! Какой толк от такого разговора? Она не может даже как следует отстоять свою точку зрения.
Сэм обнял ее, уткнулся лицом в ее волосы и что-то тихо говорил. Не разбирая его слов, она прильнула к нему, словно уставший ребенок, расслабилась в его сильных руках.
— Милая, — бормотал Сэм, — милая девочка, ты очень устала от этой жары, от того, что беременна. Все это действует на тебя так, что ты порой теряешь рассудок, воспринимаешь все в искаженном, преувеличенном виде.
«А может быть, я и в самом деле теряю рассудок? — думала она, прижимаясь лбом к его шее. — Может быть, меня подводят нервы?» Она не хотела согласиться с этой мыслью, вовсе не хотела. Но, Сэм, возможно, прав. Да, конечно.
— Дорогая, я понимаю, что тебе здесь сейчас ужасно скучно, но так будет недолго, ты увидишь, меня скоро переведут отсюда, я уверен, что переведут. Тогда станет лучше, мы будем жить по-другому. Конечно, в нашей жизни не всегда только солнце, луна и звезды, в ней много ритуального, однообразного, я это тоже понимаю, но дело в том, что ритуальность и однообразие есть во всем, всегда и во всем. Здесь они проявляются в большей мере и поэтому более заметны. — Он слегка прижал ее к себе, его руки казались такими большими, сильными. — Я верю в то, что делаю доброе дело. Эти солдаты моего подразделения — они все смотрят на меня с таким доверием, ждут от меня помощи и совета, хотят узнать, как стать хорошими солдатами, как вообще стать хорошими людьми. Ты понимаешь, Томми, они надеются, рассчитывают на меня… Если я займусь каким-нибудь бизнесом, это будет напрасная трата времени, я начну обманывать себя, потому что у меня не будет веры в то, что я делаю. И тогда очень скоро я вообще перестану быть человеком. Я начну презирать себя за это, потом и ты начнешь презирать меня и будешь совершенно права, потому что во мне не останется ничего, заслуживающего уважения. Неужели ты не понимаешь, Томми, что человек должен посвятить себя такому делу, на которое, по его мнению, он способен, в противном случае этот человек ничего не стоит. Может быть, для кого-нибудь другого бизнес — это как раз то, чем ему следует заниматься, но не для меня, хотя бы потому, что мне пришлось быть под Суассоном и Аргоннами. Когда я вспоминаю, что мне довелось видеть там, любая форма бизнеса становится для меня пустышкой. Понимаешь, о чем я говорю? Бизнесмен гонится за выгодой, чаще всего не задумываясь над тем, к чему это может привести; а положение между тем становится все сложнее и сложнее, а он тянет страну за собой: политиков, церковь, газеты, всех-всех, и наконец кто-то произносит одно слово, ужасное слово, после которого отступать уже невозможно… Бизнесмены продолжают накапливать капитал, политиканы произносят одну напыщенную речь за другой, говорят о патриотизме и преданности… Но там, на фронте, повиснув на проволочном заграждении, погибают простые ребята — клерки, фермеры, плотники… Я как раз тот человек, Томми, кто должен вести этих ребят на эту отвратительную бойню, кто должен попытаться научить их, как остаться живыми и вернуться. Я уверен, что это моя миссия.
Томми повернула голову так, чтобы видеть его лицо. Таким постаревшим и печальным она никогда не видела Сэма, даже в тот памятный день, на парапетной крепостной стене Лё-Сюке: морщины от крыльев носа до уголков рта углубились, в потемневших глазах усталость и глубокая печаль. Печальный Сэм Дэмон. Она слышала, как некоторые солдаты называли его «Печальный Сэм». Они называли его так из-за постоянной озабоченности, которую нельзя выразить словами, его скептицизма, проявляющегося даже тогда, когда он шутил. А она, его жена, не замечала этих его качеств. Он всегда был на стороне рядовых, всегда отстаивал их интересы. Его уже дважды вызывали из-за этого на ковер к начальству. Он то и дело говорил, что солдатам в гарнизоне необходим особый клуб, лавочка, в которой им продавали бы пиво, более приличная рабочая одежда. Однажды в офицерском клубе он высказал мысль, что рядовые не будут полностью доверять военному правосудию до тех пор, пока им не разрешат служить в военных судах. Эта мысль была встречена глухим молчанием присутствующих и довольно резким замечанием полковника Ломпри. Просыпаясь по ночам, Томми часто видела Сэма ссутулившимся под искривленной, похожей на гусиную шею, лампой, с надвинутым на глаза козырьком бейсбольной шапочки, изучающим французский язык или баллистику, читающим Жомини, или Клаузевица, или даже Тревельяна, Гиббона, Туцидидёса. — Дорогой, — тихо говорила она ему, — уже поздно, ты испортишь себе зрение…
— Сейчас, сейчас, еще несколько минут, — отвечал он ей.
