— Да, да. Вы офицер регулярной армии, а не тридцатилетний сержант, который носится со своим выводком, ласкает одних и пинает других. Вы были однажды сержантом, короткое время. Но теперь-то вы ведь не сержант. Можно, конечно, если хотите, быть диссидентом, несколько эксцентричным — такими в известной мере были все великие полководцы. Но не надо, чтобы об этом знали другие… Вся эта возня с Брэндом, что она вам дала, кроме забот и хлопот? Напрасная трата энергии. Брэнд — это всего-навсего один солдат, рядовой к тому же…
— Правильно, майор, это всего-навсего один солдат, — сказал Дэмон.
Мессенджейл заметил, что лицо капитана стало серьезным, суровым. На какое-то мгновение он даже испугался, так же, как пугался, когда среди ночи с потолка на него неожиданно падала ящерица.
— Но ведь ваша задача иметь дело с человеком в массе, ваш конечный успех в роли полководца зависит от того, удастся ли вам решить именно эту задачу. — Дэмон молчал, но Мессенджейл понимал, что капитан хочет что-то сказать. Тем не менее он продолжал: — Взгляните на себя беспристрастно, без преувеличений, без уверток и без сентиментальностей. У вас есть стремление достичь поставленной цели, есть энергия, жажда знаний, а это — основная движущая сила, есть желание и возможность передать импульсы вашей воли окружающей инертной массе. И, несмотря на все это, вы идете не в ногу со своим веком; вы то и дело сходите с орбиты.
— В самом деле?
— Честно. — Мессенджейл подался немного вперед. — Ведь что сейчас происходит? Мы вступаем в эру централизации, в эру авторитарной власти. Это один из этапов длительных колебаний истории от власти и порядка к анархии и обратно. В эпоху Возрождения всякий стремился к действию, к достижению своей вершины, к выражению своей индивидуальности, своей непреклонной воли. Эта тенденция проявлялась во всем: и в искусстве, и в вооруженных столкновениях, и в создании капиталов, и в религиозном неповиновении. Это был апогей анархических устремлений прошедшего тысячелетия; теперь же маятник начинает движение в обратном направлении. Почитайте Шпенглера, Ортега — вы ведь мыслящий человек. Возьмите Италию, Германию. Народы жаждут власти над собой, она им совершенно необходима, они хотят, чтобы им говорили, что и как надо делать, это желание становится инстинктивным. А армия в авторитарную эпоху — это важнейший инструмент политики.
Мессенджейл откинулся назад в ожидании какой-нибудь ясно выраженной реакции со стороны капитана — восклицания, обоснованного возражения, наконец, хотя бы простого ворчливого неодобрения. Но Дэмон ничего не сказал, он даже не шелохнулся в своем бамбуковом кресле; необыкновенно расслабленная и вместе с тем изящная поза капитана, полнейшее отсутствие эмоций на его лице говорили об олимпийском спокойствии этого человека. Дэмон выглядел утомленным, почти дремлющим, но Мессенджейл хорошо знал: разорвись сейчас где-нибудь рядом с ними граната — капитан в мгновение ока оказался бы на ногах и моментально начал бы действовать, и действовать безошибочно. Какую-то долю секунды Мессенджейл смотрел на Дэмона в оцепенении, почти с отчаянием, но это быстро прошло. У каждого человека есть присущие ему достоинства, слабости, искушения, перед которыми он не устоит; всякий человек боготворит кого-нибудь живущего или умершего, поклоняется какому-нибудь несуществующему, придуманному им самим идолу… И какое же широкое поле деятельности представляют собой все эти люди, вместе взятые! Это была мечта, которой он часто дразнил свое воображение в последний год: он, Мессенджейл, отличный стратег, автор величественных замыслов, дипломат, прокладывает свой путь по лабиринтам межведомственных интриг, осуществляет высокую политику (при помощи и содействии дяди Шюлера, который был сейчас одним из занимающих высокое положение членов всесильной комиссии палаты представителей по вооруженным силам), в то время как Дэмон отдает все свои силы и энергию командованию войсками. Это было бы несокрушимое сочетание. Само собой разумеется, что ему, Мессенджейлу, отводится в этом сочетании ведущая роль, функция определения курса действий; Сэмюел же должен был безошибочно обосновывать его, Мессенджейла, намерения, его глубокую преданность. Есть, однако, существенное препятствие…
— Я намерен сказать кое-что, что вам покажется еретическим, — продолжал Мессенджейл вслух. Он коснулся кончиками пальцев своего подбородка. — Знаете, Сэмюел, мораль — это глупейшая бессмыслица. Конечно, вы можете указать на такую изолированную личность, как Зенофон. Но я говорю о существующей реальности, в абсолютном смысле. — Дэмон медленно улыбнулся, и это взвинтило Мессенджейла. — А что в этом смешного?
