– Говорить мне с тобой, курва, нечего. Так тебе и надо. Хвостом крутить. А в милицию пойдешь – на нож. Понятно объясняю?
Я кивнула. От страха говорить не могла. Я понимала, что это «на нож» он может сделать со мной прямо сейчас, и никто ему не помешает – он не шутил.
– Понятно или нет?
– Д-да… – еле выдавила я.
– Ну и хорошо, – сказал он. – И нечего из себя целку строить. Все про тебя уже известно. И про этого женатого, и про твои шашни. Дурочка твоя белобрысая, дочка профессорская, все рассказала, даже ничего делать не пришлось. – Увидев мое удивление, он усмехнулся: – А ты что думала? И в Москве у меня дружки найдутся. Меньше надо было языком молоть, и про улицу, и про номер школы. – Он сказал это и ушел вразвалочку к своему грузовику.
Так мне стало понятно, что Владек узнал про Гумерова и откуда. Тата… Но я ее не винила. Если дружки Вацлава выглядели хоть вполовину как он… Я и сама испугалась тогда страшно. И не только за себя – за тетку. К счастью, на этом мои разговоры с родственниками троицы закончились. Так или иначе после того, как испуг от прихода Лобановского прошел, я испытала облегчение – не было уже того тягостного ожидания, что снова надо будет объясняться с кем-то. Что-то опять выслушивать. Я чувствовала, что Лобановский был последний, кто пришел ко мне. И больше плохих вестей уже не будет. Но не тут-то было.
К вечеру тетка вернулась смурная, села молча на лавке, как была, в грязных сапогах. Такого с ней еще не бывало. Я спросила:
– Что? Алеся Ахремовна?
Тетка вдруг заголосила:
– Людзи гаворать… что ты… ой… что в Москве… Что за мушшыну жанатага тебя сюды… А еще что ты сама слух распустила, про парней гэтих, а ничога не было. – Тетка рыдала и не могла остановиться. Все было понятно.
Не только я пострадала от своей глупости, но и тетка. И это было еще обиднее – она была совсем ни при чем. Тетка, которая больше всего на свете боялась, что люди что-то не то про нее скажут, оказалась в гуще самых стыдных разговоров и осуждения. И виновата была снова я.
Я попыталась оправдаться:
– Это неправда, Алеся Ахремовна… Вернее, не все правда. Понимаете…
– На бяду ты мне приехала. Стыдобища какая… – заплакала тетка. Села на лавку и стала повторять: – Як жить? На вулицу не выйти…
Я не знала, куда себя деть. Ни уйти не было никакой возможности, ни слушать тетку. Я вышла во двор и села на лавку возле хлева. Похолодало, но возвращаться в дом мне не хотелось. Все что угодно, лишь бы не слышать причитания тетки. Через несколько часов опухшая, красная от слез тетка позвала меня в дом и охрипшим от рыданий голоса сказала:
– Кто ж теперь что докажа? Их много, свою дуду дудуть. Я немолодая ужо. И скольки ж тут всего было: и знасилования, и забойства. Усе было. Природа такая человеческая. Поговорят люди и забудуть. Забудуть.
Вечером, когда тетка, наплакавшись, уже легла спать, в окно постучал Леша. Я не видела его с тех пор, как он проводил меня из школы домой. И, честно говоря, переживала из-за этого: ведь обещал не оставлять меня, приходить, но почему-то не сдержал слово. Рука у него была закручена в какую-то тряпку. Я испугалась:
– Неужели опять Владек?
Леша грустно улыбнулся:
– Нет, просто палец сломал.
– Как так? На ровном месте?
– Случайно. Работали с отцом.
– Это чем?
– Да просто молотком промахнулся, Нинка! – разозлился Леша.
Я видела, как Леша ловко обращался с молотком, когда надо было что-то починить в школе. И вообще он был рукастый. Я не могла поверить, что он вот так мог сломать палец.
– Это отец, да?
Леша вздохнул:
– Не в первый раз. Это он для остальных такой… понимающий. А с нами, особенно со мной… Ненавидит просто.
– Почему ты не расскажешь никому? Так ведь нельзя!
Леша снова грустно усмехнулся:
– Кому? Не поверит никто ведь – ты же понимаешь.
– Не хочу, чтобы у тебя из-за меня были неприятности. Ты поэтому не приходил, да? Из-за отца?
Леша серьезно посмотрел на меня:
– Я буду приходить, ты не волнуйся. Я не передумаю.
Я помолчала. Не хотела, чтобы между нами остались недоговоренности, и все-таки решилась сказать:
– Почему ты не спросишь меня про Москву? Про то, что люди говорят?
– Потому что я все, что мне надо, про тебя, Нинка, знаю. А людям только слово дай. Все переврут, а на самом деле никому и дела нет.
– Мне есть до тебя дело.
Леша вздохнул:
– Эх, Нинка…
Леша рассказал, что Розе запретили ко мне приходить, отец стал из школы ее забирать после уроков. А еще что было комсомольское собрание, проводил Владимир Михайлович. Говорил про честность, про ответственность за плохие поступки, что нельзя распускать слухи. Но ничего конкретного. Владека с Симой так или иначе не было – их в комсомол не брали. Пашка сидел красный, но и слова не сказал, хотя за последние дни сильно изменился, закрылся в себе, ни с кем не разговаривал, после школы стал сразу уходить домой. Троица как будто распалась. А Оля с Гражиной на том собрании порывались пару раз сказать, что еще не известно, где правда, и что некоторые комсомолки тоже обманщицами бывают, но Роза вступалась и не давала им разойтись в этих гнусных размышлениях вслух. Так обстояли дела в школе.
