Леша ушел и обещал заходить время от времени. Я этого не хотела – поняла уже, что любой, кто приблизится ко мне, может пострадать. Как страдала опозоренная тетка. Как Роза, на которую незаслуженно пала тень моей порочности. Так и Леша. Я знала, что дружба со мной ничего хорошего ему принести не могла.
Но история, как ни странно, и правда стала забываться, как предсказывала тетка. Никто из обидчиков к нам больше не приходил. Тетку тоже на ферме перестали донимать с вопросами. Незаметно начался июнь. Я не выходила из дома на улицу без дела, но научилась и стала много помогать тетке по хозяйству: доила корову, кормила свиней, полола и поливала огород. Но выполняла все механически – по существу мне было все равно. Тетка видела это, но не брюзжала, как-то смирилась с моим присутствием. А я привыкла к ней. Она не казалась мне больше грубой и невоспитанной, как раньше. Я увидела в ней одинокого и очень уязвимого человека.
Я много занималась. Историк, как и обещал, передал учебники и некоторые книги по разным предметам, которые не входили в программу. Я догадалась, что это его личные книги – на них не было библиотечных штампов. Через Лешу, который приходил очень поздно, когда было уже темно, передавала домашнюю работу. Началась подготовка к контрольным. Я смирилась, что школу придется заканчивать здесь, что отец не приедет. Какое будущее ждет меня – я уже не знала. Забылись и журналистика, и Кира с Татой. Простила ли я их? Мне кажется, да. Они остались для меня в прошлом. Все это стало казаться каким-то нереальным, давно прошедшим. Лихорадочное ожидание отца отпустило меня. Я словно выздоровела.
Испытания прошли мучительно. Я приходила в класс, видела эти ненавистные лица троицы: ухмылку Владека, ускользающий взгляд Симы, красные уши Паши. Долго не могла сосредоточиться, хотя хорошо знала предмет. Мне вспоминались шорохи амбара, слова, сказанные там, запах пыльного зерна. Словно возвращалась в те события и не могла вырваться из них. Болела голова, начинало тошнить.
Леша на испытаниях сидел бледный и очень напряженный. Он признался потом, что все время переживал, что я упаду в обморок, – такой у меня был вид.
Одно радовало меня: присутствие Розы. Только на контрольных мы и могли увидеться. Родители по-прежнему сторожили ее, говорили: «Бережем тебя для будущего мужа. Если по деревне начнут сплетничать, что ты дружишь с этой, – никто тебя замуж не возьмет. Подумают, что ты такая же».
Я садилась за парту и шепотом спрашивала: «Как ты?» Роза с грустным видом отвечала: «Одни «посы»… скучаю по тебе!» Я шептала в ответ: «Я тоже!»
С ужасом думала: неужели это навсегда? Я уеду, она тоже – и мы больше никогда не сможем поговорить как близкие подруги?
Как ты понимаешь, Лиза, все сложилось совсем иначе: ведь это был июнь 1941 года.
Пытаюсь вспомнить, думали ли мы о войне, чувствовали, что она начнется, или нет. И знаешь – все-таки нет, мы не догадывались, хотя все необходимое для этого уже было в воздухе, витало где-то рядом, просачивалось сквозь строчки газет. Но мы были молоды и слишком заняты собой, своими мечтами и заботами.
День, когда началась война, остался в моей памяти обычным мирным воскресеньем. Это в кино показывают про радио и выступление Молотова. Не было у нас радио. Мы, затерянные среди болот и лесов, ничего не знали.
Завертелось только на следующий день, в понедельник, – кто-то приехал из района. Нашу спокойную флегматичную деревню мгновенно закрутило: заголосили бабы, засобирались мужики. Помню испуганное теткино лицо: ай, что будет? Что будет?
Все сложилось иначе, чем мы только могли предположить. Сначала, как только объявили войну, вместе с другими мужчинами ушли и историк, и Лешкин отец, и милиционер Дзюба, и агроном Криводубский. А Лобановский встретил на дороге скот, который гнали в эвакуацию, и вернул в деревню. Ждал немцев, говорил: закончится бедность под новой властью.
Я словно очнулась: как же я теперь попаду в Москву? Такая первая моя мысль была. Я подумала: только там для меня может быть спасение, а не в окруженной болотами деревеньке. Нет, только в защищенной воинскими частями Москве.
Скоро просочились слухи про беженцев, устремившихся на восток, хотя мы их не видели – деревня была слишком далеко от больших дорог. Тетка предложила сама, что и мне надо ехать, выбираться. Собрали мой чемодан. Помню, как наглаживала свою белоснежную блузку, торжественно, с радостным предвкушением, как на каникулы собиралась. Думала, покажу маме: смотри, как я гладить научилась – твоя дочь не белоручка. Закрутили в узел еду – пирожки, вареные яйца. Стали ждать беженцев: встретить семью с подводой и отправить меня вместе с ними – такой был план. Я уговаривала тетку ехать со мной, но она отказалась: кому я где нужна?
В ожидании беженцев или любой другой возможности уехать мы договорились рыть по ночам в сарае погреб, чтобы спрятать туда кое-какие припасы. По ночам – чтобы даже соседи не знали. Я не верила, что к тому моменту, когда эти припасы понадобятся, все еще буду здесь, но с готовностью согласилась помочь тетке.
