Колхоз отменили только на словах. Скот, который гнали на эвакуацию, как я говорила, Лобановский перехватил и вернул, поэтому тетка по-прежнему работала на ферме, поговаривала, чтобы и мне устроиться на работу, пока война не закончилась. Председатель колхоза исчез в первые дни войны, всем теперь заведовал Вацлав. Тетка, да и все остальные, даже подойти к нему боялась. Впрочем, все вскоре уладилось само собой: война войной, а рабочие руки были нужны. Вацлав собрал неустроенную молодежь и распорядился. Так я стала птичницей, а Леша – рабочим на лесопилке. Никто еще не знал, что его отец в партизанах, так что Лешу не трогали. Да, ему давали самую тяжелую работу, Владек специально приходил посмотреть и поиздеваться, но дальше оскорблений в тот момент не доходило – Владек еще не почувствовал всю силу своей власти. Озверел не сразу.
Настали тяжелые времена для Гражины. Ее отца-агронома, передовика производства, Вацлав ненавидел. А теперь, когда тот ушел на фронт, семье доставалось. Гражину бросали на самую грязную, тяжелую работу – свинарники чистить. Дружба с Олей у них на этом и закончилась. Оля сразу все смекнула: пощебетала с Владеком и в один миг смогла устроиться счетоводом. Оля с двойкой по арифметике – и счетоводом.
Владек, конечно, на земле не работал – заделался помощником отца. Ходил гоголем с отцовским пистолетом.
Мы с Лешей по-прежнему тайком виделись каждый день. Как два слепых котенка, оставшихся без матери, тыкались друг в друга, пытались утешиться. Нам было страшно. Мы не знали, что делать. Смерть Пашки, немцы в деревне, отъезд Розы, Лобановские у власти, здоровые разумные мужчины на фронте – рассчитывать было не на кого. Мы много говорили, утешая друг друга, держались за руки – и этого нам было достаточно. Может быть, ты удивишься – ведь я, можно сказать, к тому моменту была опытная. И Леша знал об этом. Но нам ничего другого было не надо. Несмотря на войну, на неизвестность, что будет с нами завтра, мы не хотели спешить. Так нам казалось правильно.
И вот я стала чувствовать, что Леша стал скрытным, что-то недоговаривал, куда-то торопился, стал реже появляться. А в конце концов признался, что уходит к партизанам. И что там уже и его отец, и наш историк, и еще несколько односельчан. Все они думали, что уходили на фронт, в действующую армию, но встретили окруженцев. Вот так партизаны у нас в лесу и появились сразу после того, как объявили войну: кто-то не хотел в армию, кто-то не успел, как наши, а кто-то попал в окружение. Лобановские становились день ото дня злее: Леше было опасно оставаться в деревне.
Мне невыносимо тяжело было принять, что и Леша меня покинул, но это было необходимо: Лобановским могли донести про Лешиного отца – уже нескольких человек за помощь партизанам и за родственников-партизан свезли в город в комендатуру, и вестей от них не было.
Знаешь, Лиза, то был период какого-то забытья. Вроде были немцы – и вот их уже и нет. Вроде идет война – но ничего у нас в глухом краю толком и не слышно. Из убитых – Пашка, и то никто не видел его, не плакал над его окровавленным телом. Евреев увезли куда-то в город жить. Эта безвестность как-то заморочила нас. Пришла новая власть – и вот мы очень быстро привыкли и к ней. Много работали, до изнеможения, но мало думали над тем, что на самом деле происходило.
Ночью, в сентябре, пришел Леша. Я не видела его лица, мы обнялись, и я почувствовала, что он дрожит:
– Что, Леша? Ты не заболел?
– Немцы евреев расстреляли.
– Каких евреев? Где? – Я тянула время, лишь бы он не сказал того, что я боялась услышать.
– В Холопеничах, Нина.
– Но ведь… Роза, она же в Борисове, да? Немцы же так сказали?
– Я не знаю.
Я цеплялась за последнюю соломинку:
– Леша, но ведь они же сказали – в город.
– Там были евреи в гетто…
– Гетто?
Леша стал объяснять:
– В каждом городе и поселке немцы район такой устроили, где евреев держали… Им нельзя было оттуда выходить, понимаешь? У нас в отряде несколько таких – из борисовского гетто сбежали.
– Так, может, они видели Розу?
Леша покачал головой:
– Я спрашивал их, Нина. Они не знают ее, не видели. Немцы всех согнали из Зембина и из Холопенич, еще из деревень ближайших…
– Откуда ты знаешь? – Я не могла поверить, я хотела, чтобы он сказал мне хоть что-нибудь, что подкрепило бы мои сомнения, посеяло бы надежду, что все это неправда.
– Партизаны из другого отряда узнали и передали нам.
– Что там случилось? Что?
Леша никак не мог решиться. Он смотрел на меня и отводил глаза. Наконец вздохнул и сказал:
– Немцы… Они согнали всех евреев в клуб. В Холопеничах. Немцев было много, больше ста. Так сказали… Несколько часов людей, тысячу человек, держали в душном клубе, не выпускали никого. А потом колонной повели по дороге. Кто не мог идти – везли на подводах. Недалеко, в Каменном Логе, урочище такое, выкопали большой ров. Там всех и расстреляли. Всех.
Лучше бы он не говорил этого. Не в силах сдерживаться, я закричала на него:
– И партизаны не вмешались? Как же так! У вас… у них же оружие! Надо было стрелять!
Леша обнял меня за плечи и сказал:
– Наверное, не знал никто, Нина.
