– Зачем вы все тогда там? Чтобы что?
– Чтобы бить немцев.
– Как же так? Людей убили, а где были вы? В лесу? Сидели у костра и травили анекдоты? Или что вы еще там у себя делаете? Там же могла быть Роза!
– Я не знаю, Нина! – Леша тоже уже кричал на меня.
– Как же теперь узнать? Как быть? А может, Роза в Борисове? Ее надо предупредить, спасти! Леша?!
– Хватит, Нина!
Меня всю трясло. Я не могла остановиться. Мне хотелось бежать, спасать, стрелять, делать хоть что-нибудь. Не могла смириться, мне надо было что-то предпринять. Но Леша обнял меня и держал крепко-крепко, пока я пыталась выплакать мое горе.
Я стала думать. Что делать? Не хотела сидеть сложа руки и стала умолять Лешу взять меня в партизаны. Девушки в партизаны идти не хотели – их называли «сучками». Уж мне, Лиза, пришлось потом «сучкой» стать, но много позже. А тогда Леша убедил меня, что не сейчас, позже – жизнь в отряде тяжелая – и что в деревне я важнее. Я спорила: чем важнее? Миской картошки и кульком муки, которые могла украсть и передать партизанам? Я возмущалась, но понимала, что это правда – в отрядах еды было очень мало и даже тот жалкий кулек имел значение. В сорок первом, уже начиная с сентября, многие партизаны вернулись домой, потому что было голодно, а немцы сулили работу. Никто не понимал еще их истинного лица, верили в их человечность и обещания. А может быть, хотели верить. Сложное время было – в начале войны, когда общая суматоха спала и мы остались в деревне, где все так же не было ни радио, ни газет, мы плохо понимали, что происходило за пределами нашего леса.
Леша тем не менее пообещал поговорить обо мне с командиром. Он ушел, а я осталась ждать его и горевать по Розе. Шли дни – и мне становилось легче. Так, наверное, устроен человек. Даже узнав самое плохое, убеждаешь себя, что это неправда. Так было и с известием про гибель евреев в Холопеничах. Я поплакала, но очень скоро убедила себя, что Розы там быть не могло. Просто не могло. Немцы сказали, что увезут всех в город – не в Холопеничи, – и я цеплялась за эту в общем-то мельком оброненную фразу. Так обычно врут детям, чтобы успокоить их. Я и была ребенком, да еще советским, которого убедили, что обманывать нехорошо. Случай с Гумеровым должен был научить меня, что люди частенько врут, да еще как. Но здесь я и сама была рада обмануться. Я ошиблась и в этот раз, но узнала об этом много позже, в сорок третьем.
А до того момента… Кругом шла война, но мы не видели ее. Время от времени доносились слухи, что партизаны подорвали склад, мост или железную дорогу. Лобановские лютовали, избивали людей, но опять-таки – по слухам. Они ничего тогда пока еще не делали на виду. До одного случая.
Слух про уничтожение гетто разлетелся мигом – так уж все устроено в деревне, как ты уже поняла. Ничего не скрыть, не спрятать. Всех эта новость потрясла, как и меня, но люди, как обычно, смолчали. Все, кроме директора школы.
Директор, потрясая от возмущения руками, прибежал к Лобановским искать правды. Он не мог поверить в то, что евреев расстреляли, и в жестокость, скорее, звериную сущность фашистов. Только так я могу расценить его наивный поступок (хотя кому рассуждать о наивности, уж точно не мне). Это случилось прямо на улице – Вацлав без разговоров, не дрогнув ни единым мускулом, выстрелил директору в голову и спокойно отправился обедать. Владек тоже был там. Равнодушно плюнул на мертвое тело и вразвалочку пошел за отцом. Вот так мы поняли, кто такие Лобановские.
Родственники партизан вскоре сами сбежали в лес, в том числе Лешина мачеха с его младшими братьями. Иначе им было не выжить – Лобановские в любой момент могли узнать, кто из деревенских прятался в лесу, от тех, кто начал возвращаться. Мы ходили полуголодные, трудно было с продуктами: их забирали то немцы (присылали подводы, а уж искали, чем их загрузить, Лобановские), то партизаны, то какие-то странные отряды, скорее всего просто дезертиры, пытавшиеся выжить. Сказать, что все с радостью помогали партизанам, не могу – многие возмущались, прятали, не отдавали еду – всякое было, не надо сейчас никого идеализировать. Люди есть люди.
Но моей главной проблемой, Лиза, стал Владек. Мы с ним после того, что произошло в амбаре, не разговаривали, а встречаясь, избегали смотреть друг другу в глаза. Словно прошлое осталось в прошлом.
В первый раз он пришел на птичник в октябре сорок первого. Стоял, смотрел на меня исподлобья. Я не понимала, что на него нашло. Теперь думаю – просто Оля надоела. Никто и слова не сказал – все женщины, что работали со мной, мигом все поняли, тут же убежали, понаходили другие дела. Оставили меня с ним. Он подошел, как обычно, вразвалочку, стащил с меня косынку и смотрел, прямо глазами своими бесцветными поедал, дышал тяжело. Противно мне стало, да еще самогоном от него несло. Я – уйти, вырваться, но он схватил меня за плечи, больно так, как клешнями, впился и сказал:
– Никуда не денешься. Из-под земли достану и тебя, и вообще всех, кто на моем пути встанет. Сила – за мной! Сама придешь, поняла?
