Слова эти были для меня потрясением. Несмотря на то, что со мной произошло в тот день, как ни странно, я все еще могла чувствовать. Мне стало очень больно. Так больно, что словно искры из глаз посыпались – так ведь говорят? Я думала, просто выражение такое, но это правда, так бывает.
Ведь все это время с Владеком я считала себя порочной, грязной, думала, что нет и не будет мне никакого оправдания. Я думала о Леше как о несбывшейся мечте, об идеале. Как о человеке, который всегда поступает правильно, что бы ни случилось. Да, он не клялся мне в вечной любви, расстались мы с ним плохо, но я все равно верила в наши с ним чувства. И честно говоря, меня поддерживала надежда, что, когда война закончится, мы будем вместе. Поэтому для меня ребенок Леши и Розы стал ударом. Предательством. Стыдно признаться, что несмотря на то, что Роза была мертва, я разозлилась на нее – ведь она знала о моих чувствах к Леше, но все равно стала мне соперницей. Можно было сказать, что «война», «время такое было», но все это отговорки и, по-моему, неправда. Война не может всего списать – это было бы слишком удобно. Ни предательства Леши и Розы, ни моего – с Владеком. Другое дело, что человек – существо слабое, не надо его идеализировать. Ни других, ни себя.
Леша сказал эту пафосную фразу и будто не заметил, как она сделала мне больно. Наверное, к тому моменту его чувства ко мне давно закончились, он уже и забыл о них, ведь столько всего с тех пор произошло в его жизни – Роза, ребенок, и все это во время войны, когда они в любой момент могли погибнуть.
Я осталась жить в отряде – в любом случае мне больше некуда было идти. Надо сказать, все оказалось не так, как я себе представляла: изнуряя себя работой в колхозе, а потом в огороде у тетки, я сильно романтизировала жизнь партизан. Скорее, думала о них как о лесных свободных людях, надежно спрятанных от немцев. Более того, я ведь была очень одинокой в деревне, и партизаны мне казались своего рода братством или мушкетерами. Один за всех и все за одного.
Ведра чищеной картошки до сих пор стоят перед глазами – я работала в кухонной бригаде. Как и все остальные, у кого не было оружия и кто не мог воевать, пилила и рубила дрова, искала в лесу сухостой. После того что я пережила, это не было тяжело. Машу взяла к себе Миля, но без особого желания, скорее чтоб люди не осудили. Каждый раз, встречая меня, она жаловалась, как ей тяжело и как несправедливо с ней обошлась жизнь. Мужа ее к тому моменту не было в живых – его убили полицаи из Зембинского гарнизона год назад. Помня об обещании, данном Розе, я приходила покачать Машу, бралась постирать пеленки, но всего этого было недостаточно – Миля постоянно ворчала, что ей никто не помогает.
Отряд у нас был большой – шестьсот человек. Жили в землянках. Были и баня, и хлебопекарня (металлическая бочка, внутри камни, сверху засыпанная землей), и типография. Были заготовительная служба, медчасть и даже мастерские – портняжная и сапожная.
Отряд был надежно спрятан – кругом тянулись болота, гиблая трясина. Можно было только по мосткам ходить, чтобы не провалиться. Километры этих мостков, скользких, отполированных подошвами. Поначалу все время с мокрыми ногами ходила, но потом ничего, наловчилась, даже бегала. Немца оставили бы там одного – никогда бы не вышел. Мы говорили «дрыгва». От одного слова страшно становилось. Болото было живым: то вдруг ухало что-то, то крик раздавался, словно нечеловеческий. Со временем привыкла и к этому: немцы все же страшнее были, а с болотом как-то мы уживались, даже коров пасли. Мужчины постоянно отправлялись на задания и не всегда возвращались – так что этот «мир лесных свободных людей» был очень хрупким.
И люди были очень разные – никакое не братство. И спорили, и ругались, но всех держал командир – не позволял распускаться, дисциплина была железная.
В июле операцию «Коттбус» немцы свернули. Но затишье длилось недолго. Местные, кто остался и не вернулся сразу восстанавливать деревню, шептались, что каратели сожгли деревню за то, что партизаны убили Лобановских. Были те, что поговаривали, что не прав был командир – не надо было их трогать, может, пожалели бы деревню. А я думаю, понимаю теперь, что все равно бы сожгли – не в Лобановских было дело.
Про Владека все наконец узнали правду – историк перед всем отрядом мне благодарность за мои донесения вынес. Леша наконец рассказал про Розу. В партизанский отряд она попала осенью сорок первого – ее привели из леса худую, в невменяемом состоянии. Прошло несколько недель, прежде чем она смогла рассказать, что с ней случилось.
В тот день, в июле сорок первого, немцы привезли еврейские семьи из нашей деревни в гетто, но не в Борисов, а в Холопеничи. Фира Фишман возмущалась: «Вы нас обманули!» Как ее не убили в первый же день – непонятно. Туда же собрали всех евреев из округи. Другие гетто были в Зембине, в Борисове и, конечно, в Минске. Из тех, о которых мы знали. Так что наши опасения, что Роза оказалась в Холопеничах, подтвердились.
