– Там. – Я показала рукой на сгоревший клуб.
– Не может быть! Что ты говоришь такое? – не верил Леша.
Я кивнула. Он остолбенел сперва, потом бросился к клубу… Выбежал, снова вернулся… Потом вышел, сел на землю и заплакал:
– Что же они, гады, сделали…
Настал мой черед – прощаться. Роза лежала на траве перед клубом. Она была все такой же красивой, смерть словно не коснулась ее. Оставила только россыпь красных пятен у нее на одежде.
Мы вместе плакали с Лешей, не в силах утешить друг друга. Не было никаких слов, способных сделать это. Пишу – и сейчас ничего не вижу от слез, ни строчки.
Тетку, мою, Алесю Ахремовну, мы нашли в нашем убежище – она задохнулась от дыма.
Мы похоронили Розу и тетку возле сгоревшего дома Аксельродов. В палисаднике, который так любила Роза.
Плач не стихал – уцелевшие жители возвращались в деревню хоронить своих мертвецов. И все-таки жизнь продолжалась: заметив, что у нас ребенок, кто-то принес нам хлеба, кто-то – чудом уцелевшую крынку молока.
Не помню, сколько времени прошло, а Леша все сидел возле могилы и повторял, не слыша меня:
– Что же делать, что же делать…
Мы оба, потрясенные и усталые, не могли сдвинуться с места. Когда девочка снова стала плакать, Леша очнулся:
– Вот что… Надо пробираться в отряд – а дальше видно будет.
Мы вышли из деревни, и сразу стало легче: то, что произошло с нами всеми в те дни, стало превращаться в прошлое. Если не думаешь о чем-то, оно в этот самый миг уже превращается в прошлое, даже если ты этого не хочешь. Такова жизнь, Лиза.
– Командир что-нибудь решит, – стал рассуждать Леша. – Может, на Большую землю тебя отправит. В Москву, как ты и хотела.
Я вздрогнула от этих слов. В Москву. Опять. Впервые в жизни не хотела туда. Я стала другой. И Москва сделалась чужой для меня. Все, что со мной случилось, изменило меня. Я вдруг ясно почувствовала, что морок, это непреодолимое желание вернуться, прошел. Мне больше нечего было там делать. Я освободилась. Я стала другой.
Мы пошли через болото. Оно было повсюду. Нам было не миновать его, и я смирилась. Сейчас это был наш друг, которого боялись немцы. И я чувствовала себя спокойно с Лешей – я была не одна.
Шли долго, передавая девочку друг другу, но наконец, под вечер, оказались в отряде.
Лица у партизан были усталые, осунувшиеся. Кто-то зашивал одежду, кто-то возился с оружием, кто-то спал, прикрыв лицо чем пришлось.
Под одним из деревьев расположился госпиталь – вокруг лежали и сидели раненые, их осматривали врачи. Раненых было много.
Я увидела женщин, которые чистили картошку, – среди них была и мачеха Леши, Миля. Заметив Лешу, она с причитанием бросилась к нему. Он что-то сказал ей, она осела и закрыла лицо руками. Леша взял у меня девочку и отдал ей.
– Пойдем, накормлю тебя. Потом отведу к командиру.
Я подошла к людям, которые сидели кружком возле полевой кухни. Старик и Пелагея с удовольствием, причмокивая, лопали суп. Увидев меня, Пелагея отвернулась. Старик стал бубнить:
– Чуть нас не загубила, а все равно ребенок умер бы тут, в лесу. Есть главный – слушайся, нечего бабские нюни разводить, ты на войне не баба – ты солдат. Чуть весь отряд не загубила из-за лягушонка этого. Еще и неизвестно, от кого он. А может, от немца?
Я подскочить к ним и закричала:
– Гады, гады, да чтоб вас! Да чтоб вас самих…
Леша испуганно схватил меня за руки и стал успокаивать:
– Ты что, Нинка?
Историк, услышав что-то неладное, вышел навстречу:
– Что тут у вас?
– Товарищ командир, разрешите обратиться? – срывающимся голосом заговорил Леша.
– Обращайтесь.
– Это Нина Трофимова. Нашел в деревне.
Я продолжала кричать:
– Слушайте, вы! Да вы не люди. А ребенок этот – невинный. Сволочи вы последние. Зачем живете? Как вы будете жить после такого? Ребенка убить…
– Как… Что ты говоришь? Ребенка? – Леша отпустил меня и стал приближаться к старику.
– Отставить, – жестко приказал ему историк, а мне сказал: – Рассказывай, Нина.
Я рассказала. Историк приказал старику и Пелагее рассказать, как было. Они ни в чем не каялись, наоборот, настаивали, что выхода другого не было. А старик добавил:
– Окажись ребенок в отряде, окруженном немцами, сам бы ты, командир, такой же приказ и отдал.
– Ах ты, мразь, – сказал историк и добавил, обращаясь уже к нам с Лешей: – Судить не за что их, к счастью, жив ребенок. И прогнать сейчас нельзя – немцев в отряд привести могут. Под стражу их пока, потом видно будет.
Партизаны увели куда-то Пелагею и старика, осыпавших меня проклятиями. Я долго думала, что их вскоре отпустили, но так, чтобы ни я, ни Леша не видели. Но потом кто-то в отряде намекнул, что из леса они так и не вышли, «помогли» им. Правда это или нет – не знаю. Ни Пелагею, ни старика я больше никогда не встречала.
В тот вечер после ужина, сидя у костра, Леша сказал мне:
– Спасибо, что спасла мою дочку, мою Машу. Я тебе за нее по гроб жизни буду благодарен.
