Я заботилась о Маше, как обещала. И все у нее было. И школа хорошая, и отдельная комната. Так и не смогла ей рассказать про настоящую мать. Все откладывала: вот в школу пойдет, вот, может, пусть еще подрастет… Но так и не решилась. Все эти годы, что бы ни случалось с Машей, я думала о Розе. Хорошее – Роза похвалила бы. А накричу если – мучаюсь, прошу про себя прощения – стыдно. Еще в школе историк рассказывал нам о древних римлянах, которые вешали над столом розу, символ такой – значит, молчать надо было. А потом в Средние века ее на потолках рисовали. И называли это «под розой». Мне крепко запомнилось это почему-то. И вот так провела я свою жизнь с памятью о Розе и в молчании о ее судьбе.
А что было потом – ты уже, Лиза, знаешь. Не дожидаясь окончания школы, Маша сбежала из дома. Стала жить с мальчиком. Ничего я не смогла поделать. Уговаривала ее, просила вернуться, но все изменилось. Она стала чужой. Я, только я во всем виновата.
Когда Маша заговорила про Израиль, я сразу поняла: кровь ее зовет, все правильно, там она и должна жить. Уехала, а с тех пор – редкие письма, звонки. Ты и сама знаешь. Словно освободилась от меня. Что могла ей сказать? Я-то? Мне кажется, что лучшее, что смогла сделать для нее, – это промолчать и позволить распоряжаться своей жизнью самостоятельно.
Только один раз попросила Машу, когда она беременная ходила: будет девочка – назови ее Роза. И что ты думаешь – Лиза. Почему Лиза? Не послушалась меня, как всегда.
Я была так рада, когда она привезла тебя в Москву. Вспомнила обо мне в тяжелое время – перед сложной операцией. Не знаю, призналась ли она тебе в этом, но Маша ведь тогда даже не знала, выживет ли. Придумала сказку про медовый месяц. Не сказала мне, но я сама догадалась. Ей совершенно некому было тебя доверить – тут и я сгодилась. Это мне потом уж подруга ее призналась. Закончилось благополучно – поминай как звали. Я не держу зла, тяжело ей было со мной. Я чувствовала, знала, что ничего не могла сделать. Так и не полюбила она меня. Кровь не обманешь.
Надеюсь, ты понимаешь, почему я тогда не взяла тебя – ты была нужна Маше, без тебя она б совсем погибла. И сейчас ты ей сильно нужна – знай это.
Что еще сказать тебе, Лиза? Расскажу про любовь.
Он нашел меня после войны, историк, Владимир Михайлович. Рассказал, что полюбил меня еще в школе. А я по Леше горевала сильно, поэтому ничего у нас не вышло. Но Володя вернулся еще, а потом еще раз. Поселился в Подольске, чтобы ко мне поближе. Ездил, терпеливо ждал. Помог залечить мои раны, забыть Лешу. Так что любовь у меня все-таки была. Замуж я за Володю так и не вышла, хотя он очень звал. Но именно с ним я была по-настоящему счастлива. Маша к тому времени уже уехала в Израиль, когда мы стали жить вместе, в этой квартире. Это были, пожалуй, самые лучшие годы в моей жизни. Не надо бежать за тем, кому ты не нужна, будь с тем, кто тебя по-настоящему любит. Но отвечай такой же любовью, не используй, не почивай на лаврах. Береги. Так я думаю.
Мы прожили вместе десять лет. Он умер за год до твоего приезда ко мне.
Вот, наверное, и все, что я хотела тебе рассказать, Лиза. Может, и осудишь меня, но мне уже будет все равно. Жизнь прожита, ничего уже не изменить.
Ты, наверное, спросишь, почему я пишу это тебе, а не Маше. После моей смерти Маша получит мое письмо, и я прошу тебя: если можешь, поддержи ее. Она слабая. Ты нужна ей, хоть она в этом не признается.
А теперь иди с Богом, Лиза. И постарайся, за нас за всех постарайся быть счастливой.
Твоя бабушка Нина».
За окном стемнело. Не заметила, как вставала включить свет. Слезы текли по подбородку, но я не обращала внимания. Сердце невыносимо щемило. Мне стало жаль Ба. Обидно, что я не услышала этот рассказ от нее, не смогла обнять ее крепко-крепко и сказать: «Ты не виновата. Отпусти все. Прости себя». Всю жизнь злилась на Ба за то, что она не оставила меня у себя. И вот наконец все встало на свои места.
Тело затекло. Нужно было что-то сделать, не сидеть вот так и не корить себя. Налила в чайник воды и включила его. Открыла шкафчик. Какие-то аккуратно расставленные коробочки. А вот и чай с мятой. Нахлынули детские воспоминания: Ба заваривала мне такой, добавляла в чашку мед, помешивала ложечкой, дула, чтобы мне не было горячо, хотя я была уже большой. Так вот оно что, вот откуда взялась мята и ее волшебное действие…
Ах да, еще был мед в сотах, и кажется, я его любила. Было еще что-то сладкое с творогом. Кажется, сырки… или как-то так Ба их называла. Больше этого не будет… Все это время где-то был человек, который помнил обо мне, который, оказывается, любил меня. И вот теперь его нет. И с этим уже ничего не поделать.
Налила себе чаю, мои пальцы согрелись от прикосновения к горячему гладкому фарфору. Может быть, это ее любимая чашка. И она вот так же грела о нее свои руки. Мне стало легче, словно Ба все еще была со мной, заботилась обо мне. Ба сделала мне большой подарок – развязала узел недоговоренностей, который все это время мучил нас.
