Маша заплакала. Я впервые увидела, как она плачет. Раньше я ждала этих слез, злилась и мечтала о них. Хотела увидеть, как она страдает. Хотела узнать, что в Маше есть хоть что-нибудь, кроме ее беззаботности и радости, которую она получает от жизни. Но сейчас мне стало жаль ее. Я сказала:
– Никто не виноват. Не плачь, пожалуйста. Не плачь…
Не помню, чтобы мы касались друг друга, по крайней мере в моей сознательной жизни этого не было, но я дотронулась до Машиной руки и погладила ее. Сделать это оказалось не так страшно, как я себе представляла. Маша наконец заговорила.
Было непросто. Маша не могла поверить, что все, что я только что ей прочла, – правда. Ведь не существовало никаких других доказательств, лишь записи пожилой женщины. «Она сошла с ума и все придумала, чтобы наказать меня», – восклицала Маша. Обида на Ба переполняла Машу: «Почему она написала это тебе, а не мне? Почему тебе?»
Обида сменилась торжеством – «я всегда чувствовала, что я еврейка», потом надеждой – «может быть, можно найти кого-то из Аксельродов?», а потом и стыдом – «выходит, я изводила ее, а она так ни разу ничего мне не сказала, даже в сердцах?»
Это длилось и длилось. Вопросы и ответы. Вопросы и ответы. Я разговаривала с Машей как с ребенком. Подбирала слова, глотала свои обиды. Утешала. Никто не виноват, никто не виноват…
Я говорила это искренне, я больше не винила Машу.
Наш мир был слишком шатким, любое неправильно сказанное слово, обвинение – и мы могли навсегда нарушить его. Ба дала нам последний шанс попытаться понять друг друга и прервать многолетнее молчание.
Мы проговорили всю ночь. Про Нину, мою Ба, и, конечно, про Розу, о которой мы ничего не знали до сегодняшнего дня. Маша была ошарашена: ее представление о мире перевернулось. Да и мое тоже.
Я наконец поняла, как сильно старалась Нина, воспитывая Машу, сдержать обещание Розе. Дать только лучшее. Пожертвовать всем ради этого. И как эти добрые намерения завели Нину в ловушку: она буквально «задушила» Машу своей любовью и заботой. А Маше нестерпимо хотелось свободы, прекратить попытки «быть лучшей везде и во всем», избавиться от давящей на нее ответственности «ты должна оправдать». Вот почему Маша сбежала, вот почему меня она растила совсем по-другому: в свободе от себя самой, от условностей, от мужчин. И от ответственности тоже, как следствие.
Рассвет мы встретили хоть немного, но другими. Матерью и дочерью, которые, насколько только могли, попытались понять друг друга. На малость, но мы стали ближе друг другу.
Я совру, если скажу, что полюбила Машу. Но я ее, как могла, простила. Поняла, что мне не за что обижаться на нее. Она дала мне то, что могла дать. А большего для меня у нее просто не было.
В тот же день мы похоронили Ба. Странно, но я не чувствовала горя. Письмо, ее рукопись, примирило меня с ее уходом. Позволило мне внутренне попрощаться с ней без ритуалов и похорон. Я чувствовала скорее печаль по тому, что ушло безвозвратно и что уже никогда не вернуть.
Было хмурое утро, типичное для ноября. Шел дождь. Вода лилась по тротуару, унося с собой последние желтые листья. Мы стояли на крыльце серого здания в элитном пригороде Нейи-сюр-Сен. Слишком рано пришли, до открытия оставался по меньшей мере час.
Мы могли бы пойти в теплое кафе неподалеку, по привычке заказать себе две чашки капучино (Джон бы взял с корицей, а я – без). Я бы разломила только что испеченный круассан и макнула его в горячую ароматную жидкость. Но это было бы неправильно. Я чувствовала, что мы просто обязаны сейчас стоять под дождем. Что должны все решить именно теперь, когда холодно, мокро и неуютно. Не убегать больше ни от проблем, ни от дождя. Да, мне хотелось наказать нас обоих, это правда.
Джон изменился. Его лицо заметно осунулось за те два дня, пока мы не виделись. Было очевидно, что он не спал: воспаленные глаза, усталый взгляд в одну точку. Джон курил одну сигарету за другой, выпуская дым на старый в катышках свитер, который он никогда не надел бы еще год назад. Как же нас изменил этот год! Во что он превратил нас, родных друг другу людей, которые когда-то не могли жить друг без друга?
Мне хотелось, чтобы Джон посмотрел на меня, чтобы обнял, как прежде. Как давно мы не касались друг друга. Я изголодалась по его запаху, причудливой смеси сигарет и ветивера, по ощущению его колкой щетины на моих щеках, по его хриплому низкому голосу, по его особенному смеху. Я смотрела на его руки, на пальцы, которые я знала так же хорошо, как и свои. Вот здесь едва заметный шрам чуть выше большого пальца – порезался осколком стекла в детстве. А вот неправильно сросшийся после перелома мизинец. Джон молчал. Я подумала: «Как мы позволили, чтобы это с нами произошло? И, наконец, почему мы так и не научились откровенно разговаривать друг с другом?»
