Грустнее, чем ему, было, пожалуй, только пажу. Вынужденный развлекаться с дружками Слинта, затеявшими потешную драку, юноша беспомощно стоял и принимал удары, изображая соломенное чучело. Сам казначей сидел на поваленном дереве и, посмеиваясь, раздавал советы. В руках у него блестела золотая монета. С ловкостью, приобретенной за годы воровского ремесла, он перегонял ее между пальцами, словно волну, перебрасывавшуюся туда и обратно без видимых усилий и далее, на другую руку. Как завзятый деревенский фокусник, он демонстрировал публике золотой, подбрасывая его в воздух, где тот, звеня, вертелся, делал хватающее движение ладонью – и раскрывал ее перед всеми пустую. После чего, извлекая монету из другого рукава, повторял свой трюк еще раз под одобрительные возгласы разбойников. На том же дереве, но значительно дальше, устроились и три женщины, которых мальчик заметил не сразу. На руках у одной из них, самой пожилой, спал убаюканный ребенок. Подняв голову, она встретилась глазами с Максимилианом. Следы бед и пережитых страданий проступали на этом резком, но приятном лице столь же явно, как и выражение скромной и незлобивой покорности, мудрой и сострадательной расположенности, мягкости и внимания ко всем. Вихрастому разбойнику, подошедшему и начавшему было сюсюкаться с тихо сопевшим малышом, она ласково, но сердито улыбнулась, и тот, поворчав, отошел.
Две другие женщины были и моложе, и привлекательнее своей соседки, однако Максимилиан сразу же догадался, кем были эти жалкие, хотя и пестро разодетые красотки со следами румянца и дерзкими смеющимися взглядами, которые те, перешептываясь, бросали на мальчика, вновь опустившего глаза. Несмотря на это, он успел заметить, что обе они явно уступают рыжеволосой предводительнице, находившейся так близко от Максимилиана, что по всему телу его бегали холодные мурашки. Старше мальчика лет на десять, высокая, стройная и с удивительным цветом волос она казалась недостижимой и пугающей совершенством своих плавных движений. Сколько он ни пытался, Максимилиану не удавалось отвести от них завороженного взгляда, и даже шорох травы, приминаемой ее сапогом, отдавался в животе его томительным и сладостным уколом. Встретившись глазами с несчастным юношей, которого оставили наконец-то в покое, мальчик понял, что и тот испытывает нечто подобное и точно так же робеет, когда лучница проходит мимо него, надеясь быть ею замеченным и обойденным при этом стороной.
Видимо поймав этот взгляд, лежавший в стороне Уильям тихо усмехнулся и снова откинулся назад. Меланхолия и ирония на его лице слились в какое-то неопределенное мечтательное выражение, словно витал он где-то далеко в облаках, хотя и не прочь был бы с кем-нибудь побеседовать, вот только собеседников, очевидно, не находилось. Особняком от остальных держался и хмурый Отшельник. Прислонившись спиной к соседнему дереву, он сидел страшно и неподвижно, словно статуя, не ведавшая ни сна, ни покоя, ни зноя, ни стужи, ни каких-либо чувств вообще. Да и был ли он даже человеком, – вопрос этот вертелся у Максимилиана в голове совсем не из праздного мальчишеского любопытства, так что он старался гнать от себя подобные мысли, ничуть не облегчавшие его положения. Хотя прислушиваться поневоле к грязным шуткам и походным байкам разбойников доставляло ему еще меньше удовольствия. Тем более, что некоторые из них стали обращаться к мальчику с вопросами и намеками, часть из которых он не понимал, все больше и больше теряясь, хотя и стараясь им как-то отвечать, в то время как те покатывались со смеху и продолжали над ним издеваться. Притянув его к себе на колени, один из разбойников начал рассказывать Максимилиану «сказку», причитая что-то писклявым противным голоском и поглаживая его ручищей по головке. Другой же, ухватив мальчугана за рукав, высморкался в его рубашку. Наконец его водворили на место и велели изображать осла.
– Ты ж деревенский или как? Давай, малец, научи нас.
– Если ничего умнее вы придумать не можете, отдайте-ка его лучше мне, – послышался голос лютниста, наблюдавшего за этим шутовством.
– А на что он тебе? Тоже пажа что ль захотел?
– Это неплохая мысль. Сорше и одного хватит.
Прищурившись, лучница толкнула Максимилиана в плечо.
– Иди же, чего смотришь? Я не возражаю, если ты поступишь в услужение к нашему дорогому Уильяму. Как-никак, а он все-таки – сын барона. Вот только слуг и земель своих давно уже по глупости лишился. Может, хоть ты развеешь нескончаемую тоску нашего менестреля, согнав с его лица это кислое и надменное выражение, ведь нас-то он почитает за идиотов.
