И вот так, вопрос за вопросом, он рассказал мне историю своей жизни. Его отца не стало, когда ему было двенадцать. Мальчика взяла на попечение пожилая тетка, сестра отца, но и она спустя лет пять после его смерти преставилась, и Гонори отправился скитаться по миру в поисках лучшей доли. Правда, мир его был маленьким — ограничивался на востоке городом Пурния, на западе окрестностями округа Бхагалпур, на юге безлюдными лесами Пхулкии-Бойхар, а на севере рекой Ко́ши. Странствуя из деревни в деревню, он случайным трудом зарабатывает себе на шарики из гороховой или чечевичной муки: то кому-нибудь домашнюю пуджу проведет, то в деревенской школе детей поучит, а иногда и просто руками поработает. Уже месяца два как совсем без работы: школа в деревне Порбота́ закрылась, а в бескрайних лесах Пхулкии-Бойхар никаких поселений нет, вот он и скитается от одного пастбища к другому и просит немного еды у пасущих в этих краях своих буйволов пастухов. А сегодня услышал, что должен приехать управляющий, и, как многие, тоже поспешил сюда. Почему пришел, еще более удивительно:
— Тивари-джи, почему сегодня здесь так много людей?
— Так все говорят, господин, что в контору в Пхулкии приезжает управляющий — а значит, можно будет поесть рис, вот они и пришли, и я вместе с ними.
— Местные совсем не едят рис?
— Откуда им его взять, господин? Мева́рцы[13] из Ноугоччхии каждый день едят рис, я, наверное, месяца три назад в последний раз ел. В конце месяца бха́дро[14] в доме раджпу́та[15] Рашбиха́ри Си́нгха было гулянье, он человек богатый, может позволить себе накормить всех рисом. После этого больше не ел.
Холод стоял страшный, но ни у кого из собравшихся не было теплой одежды. Ночь они проведут, греясь у костра, а когда под утро холод станет совсем невыносимым и сна не будет ни в одном глазу, сядут совсем близко к огню и будут ждать рассвет.
Не знаю почему, но той ночью эти простые, бедные люди, отчаянно борющиеся за жизнь, показались мне такими замечательными. Этот сумрачный лес и суровое зимнее небо не дают им беззаботно шагать по устланной нежными цветами дороге жизни, но именно они сделали из них настоящих людей. Их способность так сильно радоваться паре горстей риса, ради которых они пешком прошли девять миль из Бхимдаштолы и Порботы и пришли сюда без приглашения, поразила меня.
Глубокой ночью меня разбудил какой-то непонятный звук. В холод лишний раз показываться на улице совсем не хочется, а к такому холоду я и вовсе не был готов, а потому не привез с собой теплую одежду и постель. Одеяло, которым я обычно накрывался в Калькутте, здесь ближе к утру становилось ледяным. Бок, на котором я лежал, еще хоть немного сохранял тепло моего тела, но стоило только перевернуться на другой бок, как мне показалось, будто моя постель скрипит от холода, а сам я погружаюсь в ледяное озеро в морозную ночь месяца поуш[16]. Совсем рядом, из леса, доносились звуки какого-то топота и тяжелое дыхание, словно кто-то бежал, с треском ломая ветки.
Так и не поняв, в чем дело, я позвал сипая Бишнура́ма Па́нде и школьного учителя Гонори Тевари. Они сели на пол, сонливо потирая глаза, и в тусклом свете догорающего очага, который развели в конторе на ночь, на их лицах читалась причудливая смесь почтения, сонности и лености. Гонори Тевари прислушался и заверил: «Ничего страшного, господин. Это бегает по лесу стадо антилоп-нильгау».
Он собрался уже повернуться на бок и лечь спать, как я вновь спросил:
— Почему они вдруг так всполошились посреди ночи?
— Наверное, их преследует какое-то животное, господин. Отчего же еще? — успокоил меня Бишнурам Панде.
— Какое животное?
— Лесное, господин. Какое же еще? Может, тигр или медведь.
Я бросил взгляд на неприметную тростниковую ширму, прикрывающую вход в мою хижину. Она была настолько хлипкой, что, если снаружи собака толкнет ее, она свалится внутрь комнаты. Не стоит и говорить, что новость о каком-то тигре или медведе, которые этой тихой глубокой ночью гоняют стадо диких нильгау прямо перед моей хижиной, меня совсем не утешила.
Вскоре наступил рассвет.
Проходили дни, и лесная чаща всё больше очаровывала меня. Было что-то такое в ее уединенности и окрашенных киноварью макушках деревьев на закате дня, что неведомым образом влекло меня к себе, и я постепенно начал осознавать, что не смогу покинуть эти безбрежные, тянущиеся к горизонту лесные края и выжженные солнцем земли, источающие свежий аромат, и был уже не в силах просто так отказаться от этого ощущения свободы и приволья и вернуться в сутолоку Калькутты.