Она не знала, как складывать руки в приветственном жесте, поэтому в ответ лишь просто улыбнулась и сказала:
— А вы, бабу-джи?
— У меня всё хорошо.
— Поешьте немного. Весь день верхом на лошади, наверное, уже проголодались.
Не дожидаясь ответа, она опустилась на колени передо мной, взяла с подноса пару кусочков папайи и положила их на мою ладонь.
Ее простое, не знающее сомнений дружелюбие пришлось мне по душе. Для меня, бенгальца, в этом было нечто необыкновенное, неожиданное, новое и прекрасное. Разве могла позволить себе шестнадцатилетняя девушка в Бенгалии подобный жест к незнакомому человеку? В отношении женщин мы, мужчины, как будто постоянно склонны всё усложнять и надумывать и не можем позволить себе простоту и открытость ни в мыслях, ни в поступках.
Заметил, что нрав Бханумоти был таким же простым, уверенным и свободным, как открытые и бескрайние лесные просторы, гирлянды облаков и цепи гор этого края. Таким же естественным, какими должны быть отношения между людьми. Такими были и Мончи, и жена Бенкотешшора Прошада. Леса и горы сделали их разум свободным, а взгляд широким, по этой причине они и любили открыто, крепко и всей душой. Так могут любить только те, у кого большое сердце.
Однако воспоминание о том, как Бханумоти сидела рядом и кормила меня своими руками, не сравнимо ни с чем. В тот день я впервые в своей жизни ощутил радость простой и естественной близости женщины. Когда женщина любит, она открывает своей любовью ворота в рай!
Дух свободной племенной девушки в душе Бханумоти, окажись она в благородном цивилизованном обществе, был бы задушен под гнетом предрассудков и ограничений.
Гостеприимство, которое я получил в этот раз от Бханумоти, было еще более теплым, чем при первой нашей встрече. Наверное, она решила, что этот бенгальский бабу — их друг, желающий им только добра, и он всё равно что член семьи, поэтому в тот вечер Бханумоти заботилась обо мне, как младшая сестра.
Прошло уже много лет, а в моей памяти всё так же свежо и ярко воспоминание о доброте и сердечности Бханумоти — рядом с этим даром дикого лесного племени, не знающего чувства цивилизации, для меня меркли все богатства благородного, цивилизованного общества.
Царь Добру был занят приготовлениями к празднеству. Теперь он освободился и зашел ко мне.
— Вы каждый год отмечаете Джулан? — спросил я.
— Это давний праздник нашей семьи. В это время из самых дальних уголков приезжают наши родственники, чтобы станцевать на Джулан-ятре. Завтра мы приготовим около ста килограммов риса, — ответил царь.
Мотукнатх отправился вместе со мной, надеясь получить дары в знак признания его глубокого ума и способностей. Наверное, он ожидал увидеть огромный дворец и увлекательные представления. Теперь же по его лицу было видно, что он совершенно разочарован. Даже его школа была в лучшем состоянии, чем этот дворец.
Раджу тоже не смог скрыть того, что было у него на уме, и сказал без обиняков:
— Господин, какой это царь? Он же просто вождь санталов! У меня буйволов немного, а у него, как я слышал, и того меньше!
К тому моменту он уже разузнал всё о материальном благосостоянии царя — в этих краях коровы и буйволы были мерилом богатства: чем их больше, тем более уважаемым считался человек.
Глубокой ночью, когда луна, спрятавшись за ветвями высоких лесных деревьев, соткала во дворе сеть из света и полумрака, я услышал необычную песню, которую пели вместе все женщины этого дома. Завтра ночь полнолуния, поэтому новоприбывшие родственницы и спутницы царевны репетировали песни и танцы к предстоящему празднованию. Звуки песен и стук барабанов-ма́дал не затихал всю ночь.
Убаюканный ими, я уснул и, кажется, даже во сне продолжал слушать ту их песню.
Увидев на следующий день празднование Джулана, и Мотукнатх, и Раджу, и даже Мунешшор Сингх были совершенно очарованы.
Проснувшись утром, я заметил, что по меньшей мере тридцать девушек возраста Бханумоти из самых разных деревень и горных поселений прибыли во дворец на праздник. Меня радовало, что никто из них не пил настойку из мадуки во время празднования. Когда я сказал об этом царю Добру Панне, он улыбнулся и с гордостью ответил: «В нашем роду за женщинами такого пристрастия нет. Более того, без моего ведома никто не посмеет пить на глазах у моих детей и внуков».
Днем Мотукнатх подошел ко мне и тихо сказал: «Царь, похоже, еще беднее меня. Дал мне всего лишь бурый рис, зимнюю дыню и дикую тыкву. И как мне прикажете накормить этим столько людей?»
Я не видел Бханумоти всё утро. Когда я сел есть, она вошла в комнату с чашкой молока и опустилась передо мной.
— Мне очень понравилась ваша песня вчера ночью, — сказал я.
— Вы поняли ее слова? — ответила она с улыбкой.
— Отчего же не понять? Я уже давно живу в ваших краях и выучил ваш язык.
— Пойдете сегодня вечером на празднование Джулана?
— Я ради этого и приехал. Это далеко отсюда?
— Вы уже были на тех холмах, — сказала Бханумоти, указывая на холмистую гряду Дхонджори. — Видели там наш храм?