Писать о чем-то реальном оказалось куда труднее, чем выдумывать свое. Виктор постоянно уносился в рассуждения и описания, но Менди безжалостно возвращала его к фактам. Через два часа такого вальсирования текст был готов. Менди пробежала его глазами и кивнула:
– Сойдет.
– Ух! – выдохнул Виктор. – Спасибо вам, Менди. Я как будто вернулся в университет.
– Угу, – подтвердила Менди. – Учиться и учиться. Учтите, у меня не всегда будет на вас время.
Виктор покосился на нее. Маленькая, крепко сбитая женщина в полосатом свитере и широких джинсах, под которыми наверняка поддеты толстые колготки. Ухоженные руки с неброским маникюром, легкий макияж и отсутствие кольца на безымянном пальце. Она ловко переделывала его расплывчатые формулировки в простые и понятные и удивительно быстро схватывала суть того, что он пытался сказать.
Менди была профессионалом. А еще – безжалостно честным и прямолинейным человеком. До сих пор Виктору не приходилось иметь с такими дело. Все, кого он знал, так или иначе пытались смягчить критику в его адрес или подать ее сэндвичем, запихнув горькую правду между комплиментами. Возможно, играло роль то, что все они знали и Эрскина-старшего. Сын, идущий по стопам известного отца и вынужденный бороться не только с собой, но и с его тенью, в их представлении заслуживал снисхождения.
Менди Энчови было плевать на его родословную. Ей было плевать, что он о ней подумает. И ей было плевать на то, что он подумает о себе.
Это освежало.
– Когда у вас будет время, я приглашу вас на кофе, – сказал Виктор.
Брови Менди взлетели вверх. Виктор улыбнулся. Он наслаждался ее реакцией. Менди нахмурилась и открыла рот, чтобы ответить, но тут в редакцию ввалилась румяная с мороза Сьюзан.
– Лорд Диглби хочет, чтобы я занялась медальоном, Дропс хочет, чтобы я занялась медальоном, мой отец и мой сын просто счастливы, что я буду заниматься этой историей с медальоном, – выпалила она, разматывая шарф. – Только мне одной это совершенно не по душе. Я даже не знаю, с чего начать! Менди, может, заберете это себе?
– О нет, увольте! – отмахнулась Менди. – Кто я такая, чтобы идти против воли Горация Дропса?
– Его лучший журналист? – рискнула Сьюзан. – Самый опытный человек в редакции? Душа и сердце «Мидлшир-таймс»?
– Да-да, продолжайте, – ухмыльнулась Менди. – Сможете так продержаться минут пять, и я, пожалуй, подумаю.
– Сдаюсь. Моего красноречия так надолго не хватит.
– История моей жизни… – вздохнула Менди. – Ладно, на самом деле мне самой жутко интересно. Но я изображаю недотрогу из гордости. Расскажите, что вам известно, и я попробую что-нибудь сообразить.
Они засиделись допоздна. Когда Сьюзан выложила все, что знала, Менди собрала все факты в один список и провела от каждого пункта стрелки с догадками и предположениями. Их она выделила разными цветами, в зависимости от вероятности. Так, зеленым были отмечены наиболее правдоподобные (пропавшая Эсмеральда Диглби), желтым – те, что стоило рассмотреть во вторую очередь (несостоявшийся брак), и красным – самые невероятные (внебрачная дочь кого-то из Диглби). По поводу последнего разгорелся жаркий спор. Это была теория Виктора, и он никак не мог смириться с тем, что Менди присвоила ей такой статус.
– Послушайте, тогда незаконные дети у знати были сплошь и рядом, – убеждал он. – Джонатан Диглби мог быть ее отцом. Или даже Бенджамин Диглби, раз уж Джосайя погиб молодым. Отец не мог открыто признать дочь, но заботился о ней. Может быть, дал ей работу или выдал замуж.
– Ладно, допустим, – вступила Сьюзан. – Но носить ее портрет в медальоне и передавать его по наследству? Для чего?
– Может, чувство вины? – не сдавался Виктор. – От того, что он не может ее признать? Или он хотел, чтобы потомки знали о боковой ветви рода?
Женщины скептически переглянулись.
– Почему тогда было просто не рассказать об этом? – спросила Сьюзан.
Виктор не нашелся с ответом.
– Ладно, – подвела итог Менди. – Если вам нравится эта теория – работайте над ней. Сьюзан займется городскими архивами, а вы можете поизучать церковные. Так мы сэкономим время. У церкви должны быть записи о рождениях и крещениях. Возможно, вы найдете что-нибудь интересное. Или странное. Нам все подойдет. Начинайте с 1750 года, а потом мы сравним то, что вы оба накопаете.
Вот так и получилось, что в конце этого длинного дня Виктор сидел на ковре перед камином и листал сайт местной церкви. Церковь была ровесницей деревни и за время своего существования успела побывать и католической, и протестантской. Ходила легенда, что первый ее камень заложил лично Генрих Ланкастер, хотя те, кто в нее верил, не могли толком объяснить, что же он делал в этой глуши.
