Дворецкий оказался высоким, седым и бесстрастным человеком со спиной прямой, как корабельная мачта. По его первому короткому и профессиональному взгляду Томми стало понятно, что он не знает, к какой группе посетителей ее отнести. Она была хорошо, но не напоказ одета. Была молода, но выглядела совсем не так, как аристократки до мозга костей, к общению с которыми он привык.
Томми откашлялась.
– Могу ли я поговорить с его светлостью, герцогом Грейфолком?
Дворецкий глазом не моргнул.
– Позволено ли мне будет узнать, кто его спрашивает?
У нее не было карточки. Не одежда, а именно этот факт красноречивее всего объяснил дворецкому ее статус.
– Передайте ему, если вам не трудно, что его спрашивает мисс Томасина де Баллестерос. А мою мать звали Кэролайн де Баллестерос.
«Не могли бы вы подождать здесь?» – представила себе дальнейший вопрос дворецкого Томми.
Она стояла на ступеньках и все никак не могла решить, чего ей хочется больше: чтобы пригласили в дом или чтобы отправили восвояси.
Выбор сделали за нее.
– Не угодно ли пройти за мной, мисс де Баллестерос?
Томми вошла внутрь, дверь захлопнулась за ее спиной.
У нее было такое впечатление, что голова парила над телом, пока дворецкий вел ее, показывая дорогу через дом. Тут пахло богатством – свечным воском, льняным маслом, без ограничения сжигаемыми дровами в камине. Свет отражался в полировке мебели, которая выглядела так, словно на нее никто никогда не садился. В доме наверняка было не меньше дюжины гостиных, подобных этой.
Томми вытянула шею, разглядывая помещение, через которое они проходили. Комната была отделана с головокружительной роскошью, украшена серо-голубыми драпировками. Над камином из белого мрамора, который вздымался чуть ли не до потолка, висел портрет герцога. На нем герцог был изображен стройным, темноволосым. Наверное, в то время Кэролайн была его любовницей. На лице герцога застыло выражение гордого удовлетворения, красивая белокурая женщина положила руку ему на плечо, а двое маленьких светлоголовых детей – мальчик и девочка – жались к его коленям.
Она споткнулась. Потом выпрямилась, когда дворецкий обернулся и смерил ее взглядом, высоко вскинув бровь.
Сердце Томми замерло. Она не могла оторвать глаз от портрета.
Они поднялись по мраморной лестнице вверх, и дворецкий провел ее в комнату.
– Мисс Томасина де Баллестерос, ваша светлость, – объявил дворецкий и низко поклонился.
Герцог сидел за письменным столом, просторным, как палуба корабля. Томми смогла разглядеть в нем свое отражение, и то, что она увидела, заставило ее выпрямить спину. На какой-то миг она совсем забыла о вежливости.
Герцог поднялся, как ей показалось, лениво и лишь коротко кивнул. Скупой поклон, как будто в его распоряжении было не так много поклонов.
– Присаживайтесь, мисс… де Баллестерос.
В первый раз она услышала его голос. Его испанский – с этим текучим, раскатистым «р» – был безупречным. Он ведь служил в Испании. Ей стало интересно, говорил ли он по-испански с ее матерью, и при этой мысли сердце у нее дрогнуло.
«У моего отца голос командный, хриплый. Надышался порохом во время войны, ну, вы понимаете. Он получил медаль за беспорочную службу». – Так представлялся Томми ее рассказ друзьям и знакомым.
Мыслями она вернулась к портрету в гостиной.
Все это время у него была семья. Другая семья. У Томми есть брат и сестра.
Она, не отрываясь, смотрела на него. То, что он оказался реальным человеком, воспринималось как нечто невозможное. Теперь ей не нужно воображать его. У него действительно были зеленые глаза. Более светлые, не такие, как у нее, но тем не менее. Он был сильным, красивым мужчиной. Черты лица – подбородок, скулы, нос и губы – отличались резкостью и суровостью. Как будто жизнь стерла с них всю мягкость, которой он когда-то обладал.
И вне всякого сомнения, его голос был лишен индивидуальности, как ледяной ветер, от которого она старательно куталась.
Томми села, не торопясь, грациозно. Она была тщательно одета в платье с высоким вырезом, поверх которого накинула ротонду коричневого цвета, под цвет своих волос.
«Моя дочь – само очарование, – так в ее воображении он рассказывал о ней своим друзьям. – Ей очень идет коричневый цвет. У нее мои глаза, а нос – матери».
Герцог внимательно разглядывал ее с другой стороны до блеска отполированного стола, необъятного, как палуба корабля. Разглядывал ее, практически не двигаясь. «Не похоже, что он взволнован, – решила Томми. – Очень сдержанный человек, мой отец. Он владеет ситуацией и, кроме того…»
Вдруг Томми обратила внимание на его руки, зажатые в кулаки и лежавшие на столе. Костяшки пальцев были белыми.
Она медленно подняла глаза на его лицо, застывшее, мертвенное.
Герцог боялся ее!
– Кое-кто говорит, что у меня ваши глаза, – начала Томми.
Ей показалось, что после этих слов он затаил дыхание. И медленно краска гнева залила его лицо.
– Что вам нужно? – спросил он спокойно, ледяным тоном.
Томми еще крепче стиснула сомкнутые руки.
– Она назвала меня в вашу честь. Мое имя – Томасина, – легкая нотка отчаяния зазвучала в ее голосе.
– Что вы хотите?
