Никанорычу не хотелось поддерживать этот ненужный, обременительный «обмен любезностями», верно теперь шутят: чем человек моложе, тем он больше пострадал от Сталина. Но вдруг в памяти всплыло нечто забытое, очень далекое, но и очень примечательное. Перед мысленным взором явился небольшой бальный зал старинного особняка на Молчановке, превращенный в заседаловку, с измызганным, истоптанным фигурным паркетом, с двумя колоннами у входа — под мрамор, а может, и впрямь мрамор, — между которыми натянули здравицу в честь Рабоче-крестьянской Красной армии, с цветистыми обшарпанными обоями. В тот раз они собрали военных контролеров и выступить перед ними приехал Сталин.
Никанорыч поправил очки, напрямую обратился к Вальдемару:
— Мой дорогой друг, здесь мы с вами не товарищи по мнению. Понимаете ли, ваши слова о ничтожестве заставили меня вспомнить одно любопытное событие. В двадцать втором году, а может быть, в двадцать третьем, могу ошибиться, мы проводили на Молчановке совещание главных военных контролеров, и на нем выступил Сталин. О чем он говорил, конечно, не помню — наверное, рядовая текучка тех лет. Но одна его фраза врезалась в память намертво. Просто забылась, спряталась где-то в извилинах мозга, в подсознании, а сейчас вот и выскочила наружу.
Выдержал паузу и отчетливо, громко произнес:
— Не кусайте за пятки, берите за горло.
От неожиданности все замерли. Анюта, помогавшая Зое с переменой блюд, застыла с тарелками в руках.
— Дедуля, ты мне этого не рассказывал.
— Да я сам позабыл, как-никак шестьдесят годков минуло. И вдруг — на языке!
Вальдемар аж опешил, очень уж мощно прозвучала фраза, тысячи подспудных смыслов таились в ней. Подумав, ответил:
— Сергей Никанорович, вообще-то люди склонны приписывать громкие фразы историческим личностям, делая из тиранов кумиров. — Вежливо улыбнулся. — Это, кстати, нормальная аберрация памяти: фраза могла родиться в вашем сознании, а вы ее приписываете Сталину.
— Да нет же, Вальдемар! Я сам, вот этими ушами, — взялся за мочку, — слышал ее от Сталина. Он был в сапогах, кажется, в кителе — этого не помню, а вот сапоги запомнил, — стоял около маленького президиумного столика, как бы беседовал с нами. Это во-первых. А во-вторых, Вальдемар, не возводите меня в сан гения. Если бы я умел одной фразой выразить философию власти, то наверняка стал бы не контролером, пусть и высшего ранга, а каким-нибудь членом Политбюро. Не кусайте за пятки, берите за горло! Так сказать мог только гений. И придумать такое за Сталина мог тоже только гений. Да! Не знаю, известно вам это или нет, мы-то знали — многие драматурги на читку посылали пьесы Сталину. И он читал, да. Сложная фигура. Но мощная, историческая, это несомненно.
— Отец, я потрясен. Действительно, он четырьмя словами сформулировал философию власти, своей власти, правильнее сказать, режима, диктатуры. Да, в гениальности Сталину не откажешь. Даже Хрущев, разоблачитель культа личности, говорил, что Сталин гений. Но — злой гений. А сегодня мы знаем больше, чем Никита вывалил на ХХ съезде. Цифры репрессированных, знаешь ли, впечатляют. Правильнее сказать, заставляют содрогнуться.
— Александр Сергеевич, еще Толстой говорил, что истина в подробностях, — поддакнул Вальдемар. — А сегодня из архивов такие подробности о сталинщине извлечены, что жуть берет. Темное было время.
Анюта вдруг воскликнула:
— Уже без десяти двенадцать! За вашими спорами Новый год прозеваем. На-а-ливай!
— Какой «наливай», Анюта? Шампанское надо под куранты откупоривать, — спохватился Крыльцов. — Пока пусть каждый прицелится. Вот эта бутылка — полусухое, пять процентов, эта — полусладкое, восемь процентов. А брют привезла Анюта.
— Ты, Саша, профессор. Мог бы проценты сахара указать с точностью до одной десятой, — неуклюже пошутил Никанорыч. Он намеренно подхватил Сашины указания, чтобы увести разговор подальше от сталинской темы. С гордостью подумал: «Анютка-то молодец! Ловит мышей. Ишь как лихо прервала эту бесплодную дискуссию. Толковую внучку мне Господь послал».
Потом все слушали по телевизору Горбачева, а под первый удар курантов с бурными воплями бросились открывать шампанское. К последнему удару успели открыть, налить и пригубить. А допивали уже в новом году.
— Надо же, не успел закончиться 86-й, как сразу пошел 87-й. Какая спешка! — вкинул Вальдемар.
— Посидели, покушали, президента послушали... — в тон ему подкинул Александр Сергеевич.
Без осечки начался год, значит, должен получиться не омраченный.
После Нового года разговоры пошли иные. Сначала Ксения подняла бокал за этот Дом с большой буквы, за то, чтобы в наступающие, по всему видно, благие времена этот Дом почаще собирал тех, кто сейчас за столом, а она в качестве хозяйки этого Дома обещает радушие и хлеб-соль.
Но только выпили, Ксения поднялась снова:
