Комната была небольшая, но не перегруженная мебелью, поэтому она казалась просторной. Диван под серым пушистым пледом, разложенный на манер тахты, невысокий светлый сервант по моде шестидесятых годов, в котором большую часть полок вместо посуды занимали книги. В углу, на невысокой больничной тумбочке, примостился переносной черно-белый телевизор с рожками комнатной антенны. У журнального столика, покрытого полосатой салфеткой, стоял одинокий стул с потертой обивкой и опасно тонкими ножками. С серванта почти до самого пола, покрытого кремовым в коричневых цветах ковром, свешивалась сочная зеленая борода «березки». Бледно-желтые обои делали комнату светлой и солнечной, хотя окна выходили на север.
Он сидел на диване, смотрел на Женю и не мог вспомнить, зачем приехал.
— Извините, Евгения…
— Женя. Вы и сегодня от чая откажетесь?
— Нет, не откажусь.
Он, наверно, и от стрихнина бы сейчас не отказался, лишь бы не уходить подольше. Впрочем, тогда все равно пришлось бы уйти… совсем.
Женя включила электрический чайник, принесла с кухни «Липтон» в пакетиках, розетку с абрикосовым вареньем, вазочку с конфетами. Достала из серванта разрисованные цветами чашки. Иван любовался ею. Девушка почувствовала взгляд, обернулась. То ли нахмурилась, то ли улыбнулась.
Ивану казалось, что он спит и видит сон. Еще утром он даже надеяться не смел, что снова увидит ее. Ему, словно школьнику, оставалось только мечтать, что она вспомнит что-то важное и позвонит. Или не вспомнит, но все равно позвонит — просто так. А может, он встретит ее случайно. На улице. Или в магазине. Предложит подвезти ее до дома. А она пригласит его зайти… Час назад он позвонил сам и попросил разрешения приехать. Женя даже не спросила зачем. Просто сказала: «Приезжайте». И вот он здесь. Сидит на диване и смотрит, как она разливает чай. Молча, ничего не спрашивая, только посматривает искоса, а руки подрагивают, вот разлила несколько капель…
Надо достать фотографии, показать. Иван знал, что Женя все равно не узнает ни Малахова, ни Валевского, она сама сказала, что лица совсем не разглядела. Но Бобров — спасибо ему! Или не спасибо совсем? — подбросил повод, чтобы встретиться с ней. Как со свидетельницей.
Молчание затянулось и стало, наверно, просто неприличным. Ощущение нереальности, сна нарастало. Хочешь что-то сделать, сказать — и не можешь, тело будто чужое, не слушается. Ужас и восторг — одновременно. Такого с Иваном еще никогда не случалось, даже когда он впервые остался наедине с девушкой, в которую был влюблен.
Женя сидела на краешке стула, разглядывая чаинки в своей чашке. Передалось ли ей напряжение Ивана — или она была такой с самого начала? Он не знал. Казалось, она очень спешила, бежала, но вот присела на минутку выпить чашечку чая, сейчас допьет, сорвется — и поминай как звали. «И я ее не удержу!» — подумал Иван. Таким беспомощным он не помнил себя с тех пор, как умер отец. А Женя продолжала молчать.
— Женя, я привез вам несколько фотографий… Я помню, вы говорили, что не рассмотрели того мужчину, но мало ли… А вдруг вам только кажется, что ничего не увидели, а посмотрите на фотографии и вспомните.
«Логунов, что ты делаешь?! Ведь это форменное давление. Ты же намекаешь, что она должна кого-то узнать!»
Женя, по-прежнему не говоря ни слова, взяла фотографии. Ивану показалось, что она побледнела.
— Нет, Иван Николаевич. Извините, — внимательно рассмотрев каждый снимок. Женя сложила их стопочкой и отдала ему. — Если бы я увидела его так… живьем… И то не знаю, не уверена.
Что-то было не так. Что-то беспокоило. Ее бледность. Выражение лица, когда она рассматривала фотографии. Едва уловимая дрожь. Или нет, руки дрожали и раньше — вон на салфетке пролитый чай. Иван взглянул на свои пальцы — та же картина.
«Узнала кого-то? Боится? Или?.. Нет, не может быть. Неужели это из-за меня?»
Иван вспомнил взгляд, которым она проводила их со следователем.
— Женя…
В горле пересохло. Иван как зачарованный смотрел в ее зеленовато-коричневые глаза и не мог оторваться. Он тонул в них, как в бездонном омуте, летел куда-то, не видя уже ничего. Вечная сказка, старая как мир игра…
Ослепленный, оглушенный стуком собственного сердца, Иван протянул руку, опрокинул чашку, вспыхнул, как мальчишка, и снова протянул руку — к чашке. Их пальцы встретились, и Иван понял, что все затертые до дыр сравнения — как огонь, как электрический ток, как искра — действительно верны и именно поэтому так банальны. Дожив до тридцати трех лет и узнав за свою жизнь немало женщин, он, трезво мыслящий и в чем-то слишком рациональный, впервые столкнулся со страстью — мрачной, жгучей и неумолимой, как безумие.
