Одним лайком меньше полностью

Она не поняла, что я имею в виду. Признаюсь, временами, когда меня одолевали мрачные мысли, я подумывала забрать девочку и не оставлять ее в безопасном месте. Знаю-знаю, раньше я тоже пришла бы в ужас, услышав подобное признание. Мне страшно было бы даже помыслить о таком. Меня бы потрясла моя неспособность вознестись над собственными страданиями и понять, что месть ничего не изменит: боль, причиненная невинному ребенку, не поможет вернуть утраченное и не уменьшит горе. Наверное, я изменилась: после всего случившегося во мне что-то оборвалось, и теперь я другой человек. Помню, давным-давно я обсуждала это с психологом, к которому меня направил семейный врач. Тогда я сказала ему, что не чувствую себя цельной личностью, живым человеком, да и вообще человеком. Как будто от горя во мне образовалась дыра, через которую вытекла часть моей души, и в то же время внутрь попало нечто другое.

Держа Коко на руках, чувствуя биение ее сердца, вдыхая запах детского шампуня – такого же, как у Грейс, – я спросила себя: способна ли я на злодеяние? Могу ли причинить вред невинному ребенку? И тут же выдала беспристрастный ответ: зная, кто мать этой девочки и что она со мной сделала, я готова без малейших колебаний сбросить малышку с эскалатора, перекинуть ее через перила галереи, толкнуть под машину. И единственная причина, почему я оставила Коко целой и невредимой у витрины книжного магазина, заключалась вовсе не в том, что я испугалась, пожалела ее или усомнилась в правильности своего решения.

Просто я задумала нечто гораздо худшее.

Вернувшись с праздника, мы обнаруживаем, что дом взломали.

Я поворачиваю на нашу улицу и слышу визг сигнализации.

– Надеюсь, это не у нас.

Эмми отрывается от телефона.

– Ты о чем?

Выключаю радио. Коко и Медвежонок крепко спят на заднем сиденье. Звук сигнализации становится все громче. Пацан из дома напротив стоит в дверях. На улице поджидают еще несколько соседей.

– Я уже позвонил в полицию, – кричит один из них.

Снаружи – никаких следов проникновения. Стекла на входной двери не разбиты, все окна закрыты. Подхожу к боковой калитке: она заперта. Подпрыгиваю, заглядываю через забор: ничего особенного.

– Давно воет? – спрашиваю соседа.

Тот пожимает плечами.

– С полчаса.

Выключив сигнализацию и выпроводив встревоженных зевак, мы укладываем Коко и Медвежонка в кроватки и начинаем выяснять, что случилось. Когда Винтер заходила за футболками для Эмми – судя по чеку из «Убера», в три часа дня, – дома все было спокойно. Вор проник через заднюю дверь; видимо, перелез через забор. Закладываю разбитое стекло картоном, закручиваю бечевкой дверные ручки и подпираю дверь табуретом. Потом обхожу дом, проверяя, что украдено. Похоже, ничего. На полу нет следов грязи, в гостиной и кухне все на своих местах.

В этом районе много взломов, говорит припозднившийся полицейский. Как правило, подростки. Ищут гаджеты и наличку. Что у вас пропало?

Вроде бы ничего, отвечаю я. Показываю снимки задней двери с разбитым стеклом, осколков на кухонном полу. Полицейский без особого интереса бегло просматривает фотографии на телефоне.

– Вам повезло, – говорит он. – Сигнализация спугнула вора.