– Я могу отвезти, – предлагает Алексей, как только я трубку кладу.
Слишком много джентльменов на один квадратный метр.
– Спасибо, я лучше сама, – говорю, не отрывая взгляда от документа, делаю пометки, выделяю красной заливкой участки договора, которые скорректировать необходимо.
– Вы всегда такая общительная? – усмехается.
– Честно? Преимущественно, да. Никогда душой компании не была.
Не считая рабочих моментов, Ия единственная за несколько лет последних, с кем я после знакомства поддерживаю контакт. Так вышло, что я помогла её супругу в выборе участка под строительство завода. На один из обедов он пришел с супругой, там мы и познакомились. Оказалось, что мы с ней работали в одной и той же структуре, только в разные годы, помимо этого ещё несколько тем общих нашлось.
– Зато есть другие положительные качества, – говорит Алексей, и я глаза на него поднимаю, смотрю поверх экрана ноутбука, не совсем понимая, о чем речь. – Так Вера Александровна сказала, – неясно поясняет. —Исключительная, просто невероятная чуйка.
Экспрессивные нотки и жестикуляция, схожая с судейской, улыбку во мне вызывают. На работе подружке нельзя излишне эмоции проявлять, зато в личном общении она хоть куда.
– О, боже. И Вам рассказала? Разнесла на весь город, бессовестная.
– Она без подробностей. И можно уже на «ты» перейти.
Спасибо, хоть не говорит про родство скорое.
Лет пять назад мне участки понравились. Место совершенно невзрачное на первый взгляд, но мне оно показалось чрезвычайно перспективным. Собственно, так и оказалось. За несколько лет цена увеличилась более чем в пятьдесят раз. На момент сделки звезды сошлись: у Веры были свободные деньги, и участков полно. Теперь она всем (обобщаю) рассказывает, что это самые легкие миллионы в её жизни. После перепродажи мы с ней купили по две квартиры в Дубае. На себя она, понятное дело, не оформляет ничего, поэтому весть разнесена в уши только более-менее людей проверенных.
Мне в отличие от Веры, Алексей не кажется кристально чистым. Один его взгляд чего стоит. Кстати, о нём.
Прослеживаю взгляд и понимаю: смотрит на моё лицо, нижнюю его часть – губы, подбородок. Слишком соблазнительно, чтоб удержаться. Изгибаюсь, наклоняю голову вбок, подставляя под точку его взора свои глаза.
– Я вареньем перепачкалась, пока запасы твои поглощала? – интересуюсь, глядя ему в глаза. – Смотришь так, как будто у меня лакомство твоё любимое по подбородку течет.
Первую секунду он явно не может понять, что случилось, затем приходит в себя.
– На губы твои смотрел. Красивые. Совсем не меняются, – его лицо озаряется лукавой, плохо сдерживаемой улыбкой.
Чего? Внутри меня, однозначно, передернуть успевает. Иметь дело с богатыми мужиками, уверенными, что им всё можно, я привыкла. Раньше, когда я была государственным служащим, приходилось такое терпеть и отвечать исключительно культурно и воспитанно. Приходил владелец какого-нибудь заводика затрёпанного, телеса свои в кресле разваливал и начинался поток неприличных предложений, от «девочка, кофе мне свари по-быстрому» до «давай вечерок проведем вместе». Так себе удовольствие, с безразличием на всё реагировать, когда заехать промеж глаз хочется. Сейчас уже со мной никто не позволяет себе так общаться. Как минимум, Геннадий Всеволодович три шкуры спустит, а вне работы я себя берегу от тесного общения с хамоватыми людьми.
Дверь на террасу распахивается, в проеме голова дочки появляется. На улице темно, малыш мой головой крутит, затем взглядом на нас останавливается.
Определив необходимый курс, моя маленькая блошка делает шаг вперед. Спустя пару секунд понимаю, она не одна, словно на таране тянет несчастного Стёпу. Хотя ему и не слишком такое действие нравится, но загоны Агаты терпит мужественно. За ней не заржавеет и вприпрыжку скакать, правда, и это у неё выходит легко и грациозно.
– Вот вы где! Здравствуйте, Алексей Георгиевич! – они обмениваются парой фраз, Алексей поздравляет Агату с победой, затем Гата нам сообщает. – Мы заказали еду. Степа нашел куриные котлеты с кабачками, как я люблю, – ляляха падает рядом со мною в кресло, широко улыбается.
Приподнимаю руку, смотрю на часы.
– Ляль, уже к завтраку время близится. Какие котлеты? – из меня смешок вырывается.
– Говорю же – куриные. И не только. Я проголодалась, – вкрадчиво сообщает, слегка наклонившись ко мне.
Она и раньше выделялась аппетитом здоровым, таким, о каком все бабушки для своих внуков мечтают. Но по ночам всё же не злоупотребляла, боялась набрать лишний вес, пара сотен грамм могут много неприятностей доставить. Сейчас же сдерживающая сила отсутствует. Малявка в малявке. Есть хотят обе.
– Ну раз проголодалась, тогда конечно. Надо кормить вас.
Все вместе мы спускаемся на кухню. На лестнице меня ловит Алексей. Его огромная ладонь на талию ложится, сжимает бок.
– Я обижать не хотел, Лен. Просто констатация факта, – не успеваю спросить, с чего это он взял, что я обижаюсь. – У тебя глаза сверкнули от недовольства. В ту же секунду, – лицо у него мрачнеет.
Я хоть и далека от психологии, но такие перепады настроения не к добру. К примеру, среди топ-менеджеров больших корпораций много психически нестабильных лиц. Некоторые психологи обуславливают это высоким уровнем стресса.
Изобилие приводит к инфляции удовольствий. Большой выбор счастья не доставляет, скорее, наоборот. Потребление нарастает. Чем больше мы несчастны – тем больше потребляем. Рутина затягивает. Достигнутые цели обесцениваются новыми желаниями. В погоне за капелькой кайфа в жизнь входят суррогаты эмоций: алкоголь, наркота, беспорядочные связи, новомодные шаманские темы. Эффект от них противоположный. В конец её разрушают, напрочь стирая границы. Чужая жизнь падает в значимости, одни люди покупают других. Радость обоих сторон мимолетна. Одни понимают, что бабло не стоит стольких унижений, вторые понимают, что купить счастье и любовь невозможно. Как итог – крыша и богатых, и влиятельных едет, отсюда и частые случаи суицидов, да и не только. Вот и Алексей не кажется мне счастливым. Редко кто замечает вовремя, сверхбогатые ведь не могут быть неблагополучными.
– Я не обижаюсь, Алексей, м наглядно убираю его руку со своего тела. – Это ведь комплимент был?! – ответа не дожидаюсь, продолжая свой путь.
Сложно сказать, что я чувствую. Обычно ничего. Кто только внимания не уделяет: и взрослые дяди, желающие прикупить экземпляр подороже, и молодые мальчики, напротив, во мне кошелечек рассматривающие. Ни те, ни другие не понимают, что выбирать для жизни надо человека, с которым комфортно и молчать, и беспричинно смеяться, и просто наслаждаться каждым новым днём. Для меня таким человеком был Олег, но не срослось. Однако же периодически мысли об Алексее головушку мою посещают, будем считать, что легкая поволока интриги эффект создает.
Поздний ужин проходит удачно. Алексей привычно молчит, детишки как ни в чем ни бывало щебечут. Вернее, щебечет только моя, но Стёпа спокойно и весело поддерживает её словесный поток.
Спустя время их разговор в тему детства выходит.
– Если есть во мне что-то хорошее, то этим я Лёше обязан и деду, – произносит будущий папашка наш. – Никто из «смотрящих» за мной авторитетом в моих глазах не являлся. Я их не любил, возможно, поэтому они часто менялись. Я их не слушал и не обращал никакого внимания, они для меня были чем-то незначимым. А доброе, – Стёпа усмехается. – От бабушки. Сколько у нас с ней было разговоров задушевных… – дядя его понимающе усмехается. – Выслушивала спокойно, давала советы и время на обдумывание своего поведения.
– А мною мама постоянно занималась, – Агата ко мне поворачивается, улыбка от уха до уха. – Читала вместе со мной, рисовала, поделки делала, – трещотка трещит, вспоминая то один, то другой случай из прошлого. – Не ругала меня, когда я упаковку таблеток астматических сожрала, потому что они вкусными были, как сейчас помню, со вкусом вишенки. Мы потом несколько дней в больнице лежали. Больше мне лекарства вкусные не выписывали, – она редко о своем недуге упоминает. Судя по всему, Стёпа в курсе уже, удивления на его лице нет. – А когда я несколько месяцев бабушке ложные сведения об обстановке в школе вещала… Мне дедушка Мороз впервые подарки не принес, – укоризненный взгляд на меня бросает. – В мае не выдержал, правда. Отдал.
– Агата, бабушку после твоего хоррора под названием «Школа» чуть приступ не хватил сердечный. Я думала, она с постели не встанет. На следующий год нас к себе жить отправила, – мелкая бабушке нервы трепала, бабушка – мне.
– Так я же в тебя. Хорошо развитая фантазия. Когда я была маленькая, мама мне сказки сочиняла. Как они мне нравились… Больше всех остальных. Они были только мои. Я жутко гордилась. Перед сном она мне их рассказывала, мы вместе детали придумывали. Про девочку Лепесток я помню и про колючку Розочку. Звёздное небо.
На мгновенье глаза прикрываю и вспоминаю, как я балдела от своего комка вредного. Мне нравилось время с ней проводить. Очень. Но надо было работать. Иные варианты отсутствовали.
Каким-то образом эти двое и Алексея на диалог выводят. Расспрашивают. Сопротивляется он недолго, по итогу рассказывает об их с братом детстве, о том, как они до юности были дружны, не разлей вода.
– Нас постоянно сравнивали. Все кому не лень. Кроме родителей. Никогда эти сравнения в мою пользу не шли. Вова веселый, приветливый, в чем-то даже послушный. И я, упрямый и своевольный. Если бы не отец, меня бы после девятого класса из школы отправили. К тому же в плане понятливости я также уступал. У Вовки соображалка отменная, даже, можно сказать, необыкновенная. Он на школьных переменах успевал всю домашку сделать и стихи выучить. И я, полная его противоположность.
– Бабушка говорит, что в тебе всегда был ясный здравый смысл и замечательная смекалка. А ещё внимательность и сосредоточенность, то, чего у папы отродясь не было.
– Ну, раз бабушка говорит, – с улыбкой Алексей произносит.
Да уж. И что же это случилось с хорошим мальчиком Вовой? Наверное, девочка Лера.
Надо отдать должное Алексею, если и была помощь отца, то только на старте. Высот он достиг головокружительных. Даже я, будучи в панцире, слышала о его производствах, раскиданных по стране. Владимир же работает в фирме их отца.
– Мы съездим в кубинку? – спрашивает Агата, закончив трапезничать. – Послезавтра. Вернее, завтра уже. Сегодня мы по магазинам пройдемся. Новый год скоро и кое-чей день рождения, – в жуликоватой улыбке расплывается.
– Чей?
– Зачем в Кубинку?
Почти одновременно мужчины спрашивают.
– День рождения у мамы, – поясняет, глядя на Алексея. – В Кубинку… Мы каждый год ездим в музей. «Дорога памяти» – место особенное. Пробирает и заставляет задуматься.
Белка делится своими первыми впечатлениями от этого места. Мы с ней рыдали неделю. Мне повезло, в этом плане она очень понятливая. В первой нашей с ней квартире с нами в подъезде жил дедушка – лётчик, участник боёв за Ленинград. Малышкой она его обожала. В силу возраста, было ему далеко за девяносто, далеко ходить он не мог, спускался посидеть на лавочке около подъезда, подышать воздухом. Завидев его, Агата бросала все свои игрушки и неслась с детской площадки составить ему компанию. Они подолгу сидели, Иван Иванович ей что-то рассказывал, показывал свои награды, орден Ленина, ордена Красного знамени, медали «За оборону Ленинграда», «За победу над Германией». Не знаю, много ли она понимала, но сидела и слушала, болтая в воздухе своими тощими ножками, которые до земли не доставали. Он от неё, как мне кажется, млел. Своих детей у него не было, жена давно умерла, присматривали только племянники. У ветеранов не так много слушателей покорных, ценят имеющихся на вес золота. По праздникам мы ходили его поздравлять, там её довольную чаем поили за подаренную поделку.
Помимо всех прочих успехов я могу гордиться наличием у неё человечности. Агата умеет чувствовать других людей, сопереживать им, учитывать интересы, проявлять уважение и внимание.