Мать и дочь никак не уступали друг другу, они скандалили по любому поводу: не только о делах домашних, но и о делах вне дома. На все у них были разные взгляды, поэтому любую фразу друг друга они воспринимали в штыки. Но больше всего они скандалили из-за Яньцзиня. Гайсинь, она же Цяолин, покинула Яньцзинь в пять лет, как выглядит город, она совершенно не помнила, а если что-то и помнила, то очень смутно, зато своего отца У Моси она помнила хорошо. Когда Гайсинь только-только продали в семью Цао, жена Лао Цао запретила ей вспоминать про Яньцзинь и про У Моси, в противном случае она ее била. Но чем запретнее плод, тем больше его хочется. Размытые картинки Яньцзиня можно было и не вспоминать, но вот У Моси Гайсинь забыть не могла. С тех пор как ей исполнилось десять с небольшим, во сне она стала часто видеть рядом с собой У Моси. У Моси потерял Цяолин, когда ей было пять лет, и теперь Цао Цинъэ снилось, что это она потеряла своего отца. В пять лет она попала к человеку, который ее продал, а ей снилось, что это она продала своего отца. Попав в руки торговца людьми, отец сидел на корточках и плакал: «Цяолин, не продавай меня, когда мы вернемся домой, я всегда буду тебя слушаться, хорошо?» Цяолин с детства боялась темноты, поэтому ночью никогда не выходила за порог. Теперь же в ее снах темноты боялась не она, а ее отец, он плакал и причитал: «Цяолин, не продавай меня. По ночам я боюсь темноты». Или: «Цяолин, если ты меня продашь, посади в мешок и не забудь его как следует затянуть». Она просыпалась, а за окном, сквозь ветви финика, светил месяц. Со временем ясные черты отцовского лица становились в ее снах все более расплывчатыми. И даже днем, когда она изо всех сил напрягала свою память, ей вспоминалось лишь что-то общее, а не конкретные черты: глаза, нос и рот отца превратились в одну размытую массу. Оказывается, человеческое лицо вспомнить было не так-то просто. Несмотря на то что Гайсинь толком не помнила ни города Яньцзиня, ни своего отца У Моси, ее мать, она же жена Лао Цао, которая в Яньцзине никогда не бывала, отчитывала ее за эти воспоминания вполне конкретно. Жена Лао Цао считала, что Гайсинь ее не слушается, во-первых, потому что она им не родная, а во-вторых, потому что она из Яньцзиня. Если между ними разгорался скандал, то, с чего бы они ни начали, они неминуемо сворачивали на тему Яньцзиня. В общем, Яньцзинь стал у них и причиной скандала, и его следствием. На сотни верст вокруг не было никого, кто бы хоть что-то знал про Яньцзинь. Тем не менее чем больше он всплывал в их скандалах, тем сподручнее было к нему обращаться. С такой же охотой постояльцы селятся в уже знакомых местах. Именно поэтому все их скандалы шли уже по проторенной дорожке. Начиная костерить Яньцзинь, жена Лао Цао ничего нового не придумывала: место — жуть; деревни и села налеплены друг на друга; из сотни человек не найдется ни одного нормального; все мужики — идиоты, бабы — вздорные фурии. Будь У Моси нормальным, он бы не потерял ребенка. Будь там нормальные бабы, Гайсинь бы такой не выросла. Ругаясь на чем свет стоит, жена Лао Цао вдруг замирала и начинала вопрошать: «А потерялась ли ты? Может, ты вообще сама из дому сбежала?» Тут же у нее рождался другой вопрос: «А твой отец-идиот, он и впрямь идиот? Случайно ли он тебя потерял, а то, может статься, специально?» Наконец она заключала: «Это как же должен был надоесть пятилетний ребенок, чтобы его специально потеряли?» Гайсинь, которая сначала Яньцзиня и не представляла, после бранных речей матери весьма хорошо с ним познакомилась. Но только картинки, которые рисовала себе Гайсинь, отличались от тех, которые рисовала ей мать. Пока мать насмехалась над тамошними местами, Гайсинь представлялись сказочные пейзажи. Пока мать обзывала У Моси идиотом, Гайсинь представляла порядочного умного человека. Но стоило матери сказать, что он не идиот, Гайсинь тотчас начинала в этом сомневаться. Чем больше мать недобрым словом поминала Яньцзинь, тем глубже тот пускал свои корни в душе девочки. Иной раз, когда мать входила в раж и уже не могла остановиться, сидевший рядом отец Гайсинь вздыхал:
«Как можно на одного ребенка взваливать вину за весь Яньцзинь? — Тут же он успокаивал жену: — Я смотрю, Гайсинь не перевоспитаешь. Но ведь говорят же: „Кто вырастил, тот и есть настоящий родитель“. Придет время, и на вопрос, где ее дом, Гайсинь будет отвечать в Сянъюане, а не в Яньцзине».
