— Дочка, когда в следующий раз я снова уйду, не зови меня обратно. Твоя мать уже месяц не поднималась и со всем отяжелела. Во сне я уже успела добрести до речки, где ноги мои стали совсем легкими. Там росло столько травы и цветов, и я сказала: «Как же давно я не умывалась». Потом я опустилась на колени, чтобы умыться, и тут услышала, как меня зовешь ты. Я вернулась к тебе и снова больная очутилась в этой постели. Дочка, когда мама уйдет снова, больше ее не окликай. Не потому, что у мамы нет сердца, и не потому, что ей больше не о чем с тобой говорить, просто поверь, это уже невыносимо…
И когда жена Лао Цао снова отключилась, Цао Цинъэ ее больше не звала.
Байхуэй замолчала. Не догадываясь, зачем Цао Цинъэ попросила ее рассказать эту историю, девочка посмотрела на Ню Айго. Ню Айго, который тоже не мог понять, что к чему, посмотрел на Цао Цинъэ, лежавшую на больничной койке. Цао Цинъэ, заметив, что Ню Айго так ничего и не понял, снова беспокойно дернула головой и покраснела от напряжения. Тогда она похлопала дрожащей рукой по кровати и показала на дверь. Ню Айго наконец прозрел и попытался уточнить: «Мы уезжаем из больницы и возвращаемся домой?» Цао Цинъэ утвердительно закивала, но потом вдруг снова заволновалась. В этот момент Ню Айго осознал, что между ним и матерью не было такого душевного родства, какое связывало ее с ее матерью. Что же касалось Ню Айцзяна, Ню Айсян и Ню Айхэ, те еще больше от нее отдалились. Когда вечером те появились в палате и услышали новость о том, что Цао Цинъэ покидает больницу и возвращается в деревню Нюцзячжуан, тут же стали возмущаться. Ню Айцзян накинулся на Ню Айго:
— Что ты за человек, если не понимаешь, что маме в ее состоянии требуется лечение?
Ню Айсян стала увещевать Цао Цинъэ:
— Мама, посмотри, до чего ты себя довела, перестань уже о нас беспокоиться.
Ню Айхэ, посмотрев на Ню Айго, категорично заявил:
— Ни маму, ни тебя мы слушать не будем.
Цао Цинъэ в ответ на это снова заволновалась и покраснела от напряжения. Ню Айго не мог взять и запросто объяснить Ню Айцзяну, Ню Айсян и Ню Айхэ, почему следовало принять именно такое решение. Не то чтобы такому решению вообще не было объяснения, просто доводы Ню Айго были столь запутаны, что их толкование никак не умещалось в несколько фраз. Как он мог растолковать, что мать испытывает к ним не только любовь, но и разочарование? Еще сложнее было объяснить желание, чтобы из уст Байхуэй прозвучала именно эта история. Когда Цао Цинъэ могла говорить, она рассказывала свои истории не им, а Ню Айго. А потом вместо Ню Айго она стала рассказывать их Байхуэй. Видимо, общение с остальными ей вообще казалось пустым, а может, она и вовсе не хотела с ними общаться. Ню Айго в этот момент чувствовал по отношению к ним то же самое, поэтому взял и просто заявил:
— Мама больше не может разговаривать, на этот раз мы должны ее послушаться. — Выдержав паузу, он добавил: — Если что, я все беру под свою ответственность… И если в худшем случае она умрет, можете считать, что ее убил я.
Этим заявлением он тут же прижучил и Ню Айцзяна, и Ню Айсян, и Ню Айхэ вместе взятых. Во второй половине дня с Цао Цинъэ сняли все трубки, и семья отвезла ее из уездной больницы в деревню Нюцзячжуан. Возвратившись домой, Цао Цинъэ сначала даже приободрилась, но потом снова впала в забытье. В себя она пришла только на рассвете следующего дня. Теперь у нее отказала не только речь, но и двигательная система. Ню Айго понимал, что Цао Цинъэ чувствовала свою кончину и поэтому хотела умереть дома. Придя в сознание, Цао Цинъэ стала бросать вокруг себя ищущие взгляды. Ню Айго сообразил, что она не только хотела умереть дома, но еще и что-то найти перед смертью. Решив, что она хочет всех увидеть, Ню Айго срочно разбудил и созвал в комнату Ню Айцзяна, Ню Айсян, Ню Айхэ и остальных. Вокруг кровати Цао Цинъэ от мала до велика собралось больше десять человек ее детей и внуков.
— Ма, все собрались, что ты хотела сказать? — спросил Ню Айго и вдруг вспомнил, что Цао Цинъэ не могла говорить.
