– Это
Слыхали такое слово?
– Ага, – отвечает Типпи, –
вот только
я не люблю сюрпризы.
Я люблю, когда мне делают приятно.
Мы ложимся в кровать,
даже не переодевшись после ночи
на улице.
Я пытаюсь читать,
но слова
бегают по страничке,
не находя себе места,
поэтому я включаю аудиокнигу
и кладу голову
на плечо спящей сестры.
Бабуля идет на свидание
с дедом, которого повстречала в боулинге.
Я не знала, что бабуля играет в кегли.
Я не знала, что в боулинге можно
знакомиться.
И я не могу поверить,
что человеку
с морщинистым лицом,
похожим на спелое авокадо,
больше везет в любви,
чем мне.
Когда мистер Поттер велит нам разбиться
на пары
для очередного проекта по философии,
Джон хлопает меня по руке
и спрашивает:
– Хочешь со мной?
На что Типпи фыркает:
– Мы с Грейс вообще-то уже пара,
если ты не заметил.
Джон цокает и притягивает меня к себе,
барабаня пальцами по моим ребрам,
словно по клавишам фортепиано.
– А я думал, вы два человека, –
дразнится он.
Типпи поворачивается налево
и хлопает по руке Ясмин.
– Тогда я с тобой.
Позже она задает мне вопрос:
– Если бы тебе пришлось выбирать
между мной и парнем,
кого бы ты выбрала?
– Это же всего лишь задание! – говорю.
– Да знаю я, – отвечает Типпи,
смеясь.
И ни с того ни с сего
бьет меня кулаком по руке.
На английском
Марго Гласс
зачитывает свое стихотворение
под названием «Любовь».
Оно про девушку,
которая так влюблена,
что хочет одного:
лечь и умереть
рядом с любимым.
Наши одноклассники вздыхают и хлопают,
восхищаясь глубиной и талантом
Марго.
Однако.
Для них мы с Типпи
навеки вместе – а значит,
навеки прокляты.
И когда мы говорим,
что вовсе не хотим расставаться,
не хотим просыпаться по утрам в одиночестве
и годами искать человека,
с которым можно будет разделить жизнь,
наши одноклассники думают,
что мы – больные на всю голову.
Знакомство с Джоном
заставило меня на миг задуматься:
каково это –
разлучиться с Типпи,
чтобы он увидел меня
одну,
как есть,
мою независимую душу,
а не
придаток
другого человека.
– Мне иногда хочется увидеть себя
твоими глазами, – говорит Джон.
Мы разливаем фиолетовые химикаты
по пробиркам,
чтобы зажечь под ними огонь и услышать
хлопок.
– Моими глазами? – переспрашиваю я,
уже зная, как бы ответила,
если б могла.
– Когда ты смотришь на меня,
ты видишь цельную личность?
Он быстро разрубает рукой синее пламя
горелки.
– Цельных людей не бывает. Мы все – лишь
части.
Джон морщится
и кривит губы.
– Платон говорил, что
все мы когда-то были соединены с кем-то еще.
Мы были двуликими людьми с четырьмя
руками
и четырьмя ногами,
но при этом такими могучими,
что едва не свергли Богов.
Поэтому они разрубили нас пополам
и обрекли на вечные поиски
второй половины.
– Обожаю Платона, – говорит Джон,
а потом добавляет: –
То есть вам с Типпи
повезло,
хочешь сказать?
– Может быть, – отвечаю,
боясь признаться,
что со дня нашей первой встречи
моя душа
не на месте.
Тетя Анна родила ребенка –
мальчика весом семь фунтов и две унции.
Я примерно знаю, о чем она думает:
Шестнадцать лет назад моим родителям
пришлось пережить то же самое
за одним исключением:
они сразу поняли,
что мы им не по карману
и без пожертвований добрых людей
мы все помрем с голоду.
– Для детей никаких денег не жалко,
они стоят каждого потраченного цента, –
говорит мама сестре по телефону,
открывая счет от доктора Мерфи
и глядя на баланс
в самом низу.
Ну, не знаю.
Не знаю, во сколько
окружающие
оценивают наши жизни.
И особенно –
страховая компания,
которая каждый божий день
задается вопросом:
куда нам столько
медицинских услуг?
Мамина фирма
сегодня утром сократила десять человек:
бах-бах-бах.
К полудню мама решила, что чудом уцелела
в этой резне,
и спокойно пошла на обед:
купила сэндвич с колбасой
и гигантское овсяное печенье –
свои любимые лакомства.
Когда она вернулась,
мистер Блэк вызвал ее к себе в кабинет
и сообщил плохую новость.
Она ни в чем не виновата, конечно,
просто она теперь – лишний кадр.
Такие уж времена пошли,
что поделать.
Потом охранник Стив проводил ее до стола
и следил, как она собирает вещи,
словно она – преступница и хочет
прихватить с собой офисный степлер.
Мама попрощалась с подругами –
точнее, с теми, кого она считала своими
подругами, –
а те даже не взглянули на нее,
когда она шла по коридору,
а потом сквозь стеклянные вращающиеся
двери
на улицу.
Теперь мама лежит в кровати и плачет.
Она безутешна.
И очень скоро,
разумеется,
нас ждет нищета.
Я скидываю обувь,
а Типпи – нет.
– Ты же знаешь, он терпеть не может,
когда мы ходим по дому в уличной обуви.
Ничего не могу поделать:
голос у меня строгий, как у училки.
Типпи тащит меня к дивану.
– Да брось, что он сделает? – спрашивает она
и закидывает ногу на журнальный столик.
– Не знаю. Взбесится… Начнет…
Я умолкаю,
нагибаюсь,
скидываю со стола ее ногу.
– Да он набухается в любом случае, Грейс!
Когда ты уже поймешь?
Его не вразумить
