Мне надоело
каждый день,
каждую минуту
смотреться в зеркало.
– Мы можем учиться в школе, – говорит
она. –
И работать, и водить машину, и плавать,
и ходить в походы.
Я отправлюсь за тобой хоть на край света,
Грейси.
Я готова на что угодно. Вот правда.
Понимаешь?
– Да, – говорю.
– Но нам нельзя влюбляться. Ты поняла?
– Да, – шепчу.
Только
поздно она
спохватилась.
Сиамские близнецы,
которые первыми получили это название,
Чанг и Энг,
Левый и Правый
(я называю их братья Банкеры)
срослись в области грудной клетки:
их соединял толстый хрящ.
Для таких фриков, как мы,
они – пример для подражания.
Да, тоже уроды,
но они добились успеха,
после того как
при рождении
чудом избежали
смертного приговора короля Рамы.
Что бы там Типпи ни говорила
о любви,
у Чанга и Энга Банкеров
было две жены
и двадцать один ребенок
на двоих.
Они жили, любили, боролись
и умерли вместе.
Это дарит надежду
и заставляет гадать:
а нам что мешает
быть
как эти сиамцы?
– Тебя что-то волнует, – замечает доктор
Мерфи.
Типпи слушает какой-то новый альбом
и отстукивает ритм ногой.
Эх, я бы куда охотнее
слушала музыку вместе с ней.
От доктора Мерфи никакого толку,
она лишь заставляет меня
– Все хорошо, – говорю. –
Мне нравится в новой школе.
Брови доктора Мерфи
взлетают и падают, как качели.
Она откладывает блокнот
и карандаш.
– Давай поиграем в ассоциации.
Мы уже играли в эту игру.
Мы играли, и я всякий раз
лгала.
Ну, что можно сказать о человеке
по одному слову?
Как одно слово
может отразить
всю мою суть?
– Семья, – говорит она.
– Торт! – говорю я вслух и легонько хлопаю
в ладоши:
мол, до чего веселая игра!
Мол, я и не догадываюсь,
что она пытается
залезть мне в душу.
Доктор Мерфи говорит:
– Сестра.
– Дракон, – отвечаю.
Доктор Мерфи шмыгает носом.
Непонятно: я прошла тест или нет?
Впрочем, какая разница.
Наше время истекло,
допрос закончился.
На сегодня.
Мы с Типпи идем на восток
к набережной,
встречать маму с парома.
Пристань нынче совсем другая,
это раньше
здесь было полно рабочих и грузчиков.
Сегодня тут все кишит
йога-студиями, фитобарами и
детскими колясками,
что стоят дороже автомобилей.
Паромная переправа.
Я кладу руку на спинку скамейки,
закрываю глаза
и отдуваюсь, словно
только что пробежала марафон.
Сердце колотится,
умоляет меня отдохнуть.
– Грейс? – говорит Типпи.
Я открываю глаза,
когда мама спускается по широким сходням
и машет нам рукой.
Паром изрыгает в Гудзон черный дым.
Я машу в ответ, Типпи тоже.
– Все хорошо, – говорю,
и мы
с улыбкой
идем встречать маму.
– Что-то с нами неладно, – говорит Типпи
в электричке, когда мы едем в школу. –
Я тоже ненавижу Род-Айленд,
но что-то неладно.
Я беру ее за руку.
– Подумаешь, легкая одышка!
– Ну-ну, – говорит Типпи, –
раз это такой пустяк,
ты ведь не против,
чтобы я в следующий раз
рассказала об этом доктору Деррику?
На философии мы изучаем
проблему духа и плоти
и готовимся
к дебатам.
Я буду рассказывать
о святой Екатерине Сиенской,
которая родилась в 1347-м.
В младенчестве она
пережила чуму,
но все равно умерла в тридцать три,
потому что
перестала есть.
Типпи говорит, у нее была нераспознанная
анорексия,
но святая Екатерина просто считала,
что ее душе не нужна пища.
Вместо этого она посвятила себя
Богу и молитвам,
отказу от всего телесного
и приобщению к святому.
Порой мне тоже хочется
заняться своей душой,
а не тревожиться без конца
за бренное тело.
Вместо зеленой школьной юбки
Ясмин надела джинсовую мини
и колготки с леопардовым принтом.
Она залила свои розовые волосы лаком
и поставила их волной.
Учителя даже не заставляют ее переодеться,
потому что
сегодня ей исполнилось семнадцать,
а дни рождения для смертельно больных
детей –
это святое.
– Я бы даже могла с кем-нибудь
перепихнуться по случаю праздника, –
заявляет Ясмин и так громко гогочет,
что все, кто есть в классе ИЗО,
поднимают кисточки над водянистыми
автопортретами
и оборачиваются.
Вечеринки не будет, но
Ясмин приглашает нас к себе с ночевкой.
Так мы говорим нашей маме.
А вместо этого
идем ночевать в церковь
под голыми ветвями
и мерцающими звездами,
тайком пробираясь по школьной
территории,
когда там никого не остается.
Когда Джон уходит за красками,
Ясмин показывает открытку:
сердечко в блестках,
а посередине – «ЛЮБЛЮ» завитушками,
как монограмма.
– Это от Джона, – говорит. –
Зря он, конечно.
Я ему уже говорила, что это не для меня.
Мое сердце бьется о ребра,
как будто сзади кто-то снова и снова
врезается в меня
на электромобильчике.
Я отдаю Ясмин открытку,
даже не прочитав.
Свой автопортрет
она нарисовала черной краской,
глаза – крошечные камешки
на слишком круглом лице.
– Ужасно, да?
Не знаю, что она имеет в виду –
портрет или ситуацию с Джоном.
Знаю только одно:
бывают вещи и похуже,
чем быть любимой им,
чем получать открытки,
