как волокна в канате.
Я прячу лицо
у нее на шее,
а она то и дело просыпается
и целует меня в макушку.
Когда за окном раздается пение первых птиц,
а небо становится персиковым,
мы лежим и глядим друг на друга.
Глаза уже не могут плакать.
Типпи трется носом об мой нос.
– Все будет нормально, – говорит она. –
А если и нет, это тоже нормально.
Мама вцепилась нам в руки, а папа
держит ее сзади.
– Мы вас любим,
любим,
любим, – твердят они
вновь и вновь,
точно заклятье.
Медсестра утаскивает их прочь,
и нас пожирают
двери операционной.
Такое чувство, что там
собралась многотысячная толпа,
и все эти люди вдруг замолкают
при нашем появлении.
Навстречу выходит
доктор Деррик.
– Готовы?
Нас переваливают на операционный стол,
как кусок мяса на разделочную доску.
– Насколько это возможно – да, – отвечает
Типпи.
Доктор Деррик нагибается к нам,
чтобы больше никто не услышал:
– Я очень постараюсь,
чтобы все было хорошо. Чтобы вы всегда
были вместе.
Я очень, очень постараюсь, – шепчет он.
Я стискиваю руку Типпи, а она поворачивает
голову
и смотрит мне прямо в глаза:
– До скорого, сестренка, – говорит она
и целует меня в губы,
как в детстве.
– До скорого, – отвечаю.
Мы укладываемся поближе друг к другу
и вдыхаем
тишину.
Но ее нет.
Ни рядом на кровати,
ни в палате.
Свершилось.
Я жива, и я одна
в своем огромном личном пространстве.
Свершилось.
Мама, папа и бабуля тискают разные
части моего тела,
хватаются за меня так,
словно я в любой момент могу улететь.
У изножья койки стоит Дракон.
Глаза у нее красные,
лицо перекошено.
Мама плачет.
Папа хлюпает носом.
У бабули дрожат ноздри.
Заговорить отваживается только Дракон.
– Твое тело прекрасно работает на сердечной
помпе, – сообщает она. –
И тебя уже поставили в очередь.
В очередь на пересадку сердца, Грейс.
Перекошенная улыбка.
– Но Типпи чувствует себя неважно.
Она потеряла много крови во время операции
и теперь
у нее какая-то инфекция.
Она очень больна.
Очень.
Больна.
– Я хочу ее увидеть, – говорю. – Я хочу быть
с ней.
Дракон кивает.
– Мы так и думали.
Из Типпи торчит не меньше проводов
и трубок,
чем из меня.
Она лежит в изолированном боксе,
в углу зловеще бормочут и хмурятся врачи,
постоянно пищит монитор.
Огромная рана на моем бедре горит огнем.
Желудок сжимается.
Когда я глотаю, горло пронзают ножи.
– Положите меня рядом с ней, – говорю.
Врачи мотают головами, а сестры прячут глаза,
потому что не могут перечить
старшим.
– Положите меня рядом с ней! – умоляю.
Папа хмыкает и, не спросив разрешения,
подкатывает мою койку к Типпиной.
– Помоги мне подвинуть сестру, – велит он
Дракону,
и врачи вдруг кидаются к нам через всю
палату.
Меня осторожно перекладывают
на койку к Типпи
вместе с сумкой размером с ноутбук,
которая не дает мне умереть.
От легкого удара о койку из меня вырывается
крик.
Но Типпи не шелохнется.
Ее дыхание слабое и тонкое, как кружево,
лицо спокойно,
будто бы она с самого начала готовилась
к такому исходу.
Я обнимаю ее.
И держу.
Утром глаза Типпи
превращаются в тонкие щелки,
сквозь которые внутрь почти не проходит свет.
Я глажу ее губы кончиком пальца.
– Привет, – говорит она
едва слышно
и повторяет: – Привет.
Невзирая на боль, я прижимаюсь к ней всей
грудью,
чтобы наши тела слились.
Она морщится и качает головой.
– Я ухожу на дно, – говорит.
– Нет! – вру я.
Типпи выдавливает тихий смешок,
вложив в него весь свой сарказм.
– Помни, что ты обещала.
И что теперь делать?
Я понятия не имею.
Поэтому говорю те слова, которые сама бы
хотела услышать
на ее месте:
– Иди, если тебе так надо.
Приподняв уголок рта, она закрывает веки.
И больше не открывает.
– Иди, – повторяю. –
Иди, иди, иди.
Доктор Деррик стоит надо мной в чистом
белом халате,
на шее
безобразным колье
болтается
стетоскоп.
Рядом с ним папа,
заросший седоватой бородой.
Мама стоит в тени у двери.
– Ты меня слышишь? – спрашивает доктор
Деррик.
Я слышу,
но не шевелюсь.
Только моргаю. И он
говорит:
– Типпи ушла. Могу сказать лишь одно:
соболезную. Искренне,
от всей души.
Но я понимаю,
что этого мало.
– Уйдите, – говорю я,
отворачиваясь ото всех
и ненавидя всех в равной мере.
