Я вою и ору.
Мне больно без сестры.
– Типпи, – шепчу в темноту.
Я вою и ору.
Мне больно без сестры.
– Типпи! – молю темноту.
Я вою и ору.
Мне больно без сестры.
Я вою и ору.
Мне больно без сестры.
Мне больно без сестры
в крови и костях,
в руках, ногах
и жилах.
Мне больно за себя.
– Люблю тебя, – шепчу,
и мне больно.
– Скучаю, – говорю,
и мне больно.
Эта боль,
эта боль
уже никогда
не уйдет.
Я хочу, чтобы оно было во мне.
Нельзя же просто выбросить его
на помойку.
Я хочу его себе.
Чтобы спастись.
Чтобы спасти
хоть частичку моей сестры.
– Сердце у Типпи было не очень здоровое
и не годится для пересадки, – бормочет
доктор Деррик. –
В любом случае уже слишком поздно.
Уже поздно.
Я знаю, он прав.
Но какая жалость, какая потеря!..
У Типпи всегда было
такое
сильное
сердце.
Медсестра с волосами, похожими на железную
щетку,
стоит возле моей кровати.
И сжимает мое предплечье рукой в латексной
перчатке.
Мое тело горит изнутри.
Что-то грохочет за ребрами,
бьется о них
и колет, колет,
словно под кожу мне вводят
битое стекло.
Боль изнурительна и бесконечна.
Я даже не подозревала,
что так бывает.
Я хриплю,
и латекс сжимается вокруг моей руки.
– Тебе больно? – спрашивает медсестра.
– Да, – отвечаю.
Она что-то делает с бутылочкой прозрачного
раствора
над моей головой.
Как будто морфий поможет!
– Скоро станет полегче, – говорит она.
Но это неправда, так?
Разве что-либо
может унять
эту боль?
Но мне нужна
только
Типпи.
Сегодня я съела половинку крекера,
и врачи очень довольны.
Дракон – первая, с кем я соглашаюсь
повидаться.
Она сидит справа,
не пытаясь заполнить бездну слева,
и говорит о погоде:
в Хобокене нынче
выпало три дюйма снега.
А еще о папе,
который вернулся домой
и, насколько ей известно,
давно уже не берет в рот ни капли спиртного.
Дракон превратилась в кожу да кости.
Осунувшееся лицо – как у призрака.
– У тебя анорексия? – спрашиваю,
внезапно осознавая эту простую истину
и злясь на себя, что не вмешалась раньше.
Она кивает.
– Скорее всего.
– Типпи пришла бы в бешенство, – говорю
я ей. –
Надо что-то делать.
Дракон кладет голову на мою подушку
и жалобно всхлипывает.
– Я тоже по ней скучаю, – говорит.
– Мы все скучаем. Очень,
очень
скучаем.
Я прошу маму не откладывать похороны,
потому что я проведу в больнице много
месяцев
и не хочу, чтобы Типпи столько ждала.
По моей просьбе Пол снимает на камеру
всю церемонию,
а потом кладет на тумбочку тонкий
серебристый диск,
чтобы я могла увидеть все
своими глазами.
Я посмотрю, как моя тетя Анна
споет песню о птице с огромными крыльями,
а Ясмин зачитает стих о том,
как все мы носим в груди чье-то мертвое
сердце.
Папа, дяди и Джон отнесут гроб
к вырытой яме
и опустят его в землю.
Я все это сделаю.
Но пока я в больнице, выздоравливаю,
жду, когда затянутся раны,
а доктора вырежут мое сердце
и заменят его чьим-то здоровым.
– Время лечит, – говорит доктор Мерфи.
Я ей не верю, ни капли,
но все же жду, пока время пройдет.
Жду
и
живу.
Я живу надеждой,
что скоро,
очень скоро
в меня засунут чье-то сердце.
Я живу надеждой,
что сердце покойника
меня оживит.
Каролина приходит одна,
без Пола и Шейна,
с камерой,
хотя сама считает,
что еще слишком рано.
Может, она права,
но все же она устанавливает камеру напротив
койки
и начинает снимать.
– Я хочу выговориться.
– Хорошо, – кивает Каролина.
Я смотрю налево,
думая передать слово Типпи,
совершенно забыв,
что теперь я –
одна.
Так отныне и будет:
я никогда не смирюсь
с ее уходом.
– Продолжай, – говорит Каролина.
И я продолжаю.
Продолжаю говорить
и жить.
Это моя история.
Только моя, потому что рассказывать ее
выпало мне.
Потому что я осталась одна,
больше не «правая» и не «малая» сцена,
а самая что ни на есть
центральная.
Это одна история,
а не две, сплетенные вместе
подобно любовникам,
как можно бы предположить.
Если уж на то пошло,
Типпи всегда умела
донести до людей, что хотела.
А я оставалась в тени.
Трусила.
Но теперь – хватит.
Вот моя история.
История о том, каково быть Вдвоем.
История о том, каково быть Одним. Целым.
История о нас.
И это – эпитафия.
Эпитафия любви.
