— и дан соответствующий перевод этого названия. Переводчик книги, некто Чарльз Маламут, очень неплохо справился с весьма сложной задачей. Американское издание тоже вышло в 1937 году (на несколько месяцев раньше, чем русский оригинал вышел в СССР), и тоже не имеет ни предисловия, ни послесловия. Но самое поразительное то, что и в последнем, пятом, томе собрания сочинений Ильфа и Петрова, в котором публикуется «Одноэтажная…», тоже нет ни предисловия, ни послесловия. Складывается впечатление, что никто не хотел браться за это, хотя ума не приложу, почему. Все это написано лишь для того, чтобы убедить вас, читателей, в моей искренней, я сказал бы, нежной любви к этим авторам, чьими наблюдениями я столь щедро украшаю свою книжку. * * * Пересекли границу Луизианы и решили остановиться на перекур и на пописать. Видим, недалеко от нас идут какие-то деревянные настилы, которые переходят в нечто вроде моста над заболоченной почвой, а дальше — указатель, на котором написано: «Просьба аллигаторов не кормить». Забавно, подумали мы, и пошли дальше. Метров через триста вышли на причал: лодок никаких, зато довольно большое озеро. У причала густо растут водяные лилии, около которых плещутся шесть маленьких аллигаторов. Потом я замечаю метрах в двухстах медленно приближающееся здоровенное бревно. Оно плывет, оставляя за собой кильватер. Потом видим, что это совершенно не бревно, а громадный — метров 5 длиной — аллигатор. Он работает хвостом, как рабыня опахалом: туда-сюда, туда-сюда, на голове у него какие-то кустики (камуфляж?!), сама голова длиною в метр. Он все ближе, а наши как-то нервозно начинают подавать назад, особенно Иван Нехорошев, Саша Носков и «Мечта Рубенса». Аллигатор смотрит на нас немигающими глазами: он хочет есть и, видимо, привык к тому, что хоть и запрещено кормить аллигаторов, к нему это не относится. Смотрит-смотрит, потом делает глубокий вздох (клянусь, сам слышал!) и исчезает под лилиями. Маленькие аллигаторы кидаются кто куда. Мы уже решили, что монстр удалился, как вдруг он выныривает у самой пристани. Брайан в полнейшем восторге: — Да вы только посмотрите, какой красавец! Ему лет 80, не меньше, футов в нем 15, я такого не видел никогда в жизни! Я обращаю внимание Брайана на то, что в озере около пристани полно пустых банок из-под пива и прочих напитков. Как же, я спрашиваю, все эти разговоры о том, как американцы дорожат окружающей средой? Брайан говорит с обидой в голосе: — В Америке, как и в любой стране, есть кретины. Но в Америке тысячи людей занимаются защитой природы. Ладно. Едем в Нью-Орлеан. * * * «Нью-Орлеан можно было бы назвать американской Венецией (ведь он, подобно Венеции, стоит на воде), если бы только многочисленные его каналы не были упрятаны под землю. Город широко распространился на низменном перешейке между Миссисипи и озером Пончертрейн. От места впадения Миссисипи в Мексиканский залив до города — девяносто миль. Ближе к заливу не нашлось ни одного местечка, где можно было бы построить город. Но и там, где он построен, почва представляет собой наносную илистую глину. Город всегда страдал от наводнений и лихорадок. Вода, которая принесла ему богатство, одновременно сделала его несчастным. В течение всей своей жизни город боролся с самим собой, боролся с почвой, на которой он построен, и с водой, которая его окружает со всех сторон. Борется он и сейчас. Но главное уже сделано. Пончертрейн отделен от города бетонной набережной, которая спускается к озеру ступенями. Подступы к городу на много миль покрыты системой плотин, по которым проходят безукоризненные автострады. В многолетней борьбе человека с природой победителем вышел человек… Нью-Орлеан — красивый город, он очень нам понравился…» Говоря о Нью-Орлеане сегодня, нужно уточнять, о каком периоде речь: ДК или ПК, то есть До урагана «Катрина», или После. Если ДК, то я провел в нем несколько дней, и город меня пленил. Конечно же и прежде всего своим знаменитым французским кварталом, от которого веет таинственностью, чувственностью, чуть-чуть опасностью; здесь я окунулся в возбуждающий аппетит аромат креольской и кейдженской кухни, в крепкий запах местных сигар, но более всего в водопад ни с чем не сравнимой музыки: он, этот водопад, лился из каждой открытой двери каждого питейного заведения знаменитого Бурбон-стрит, выбирай, что твоей душе угодно: диксиленд, зайдеко, кейджен, блюзы, спиричуэлс. И все это живые исполнители — черные, белые, креолы, мастера своего дела. Именно здесь в самом начале прошлого века родилась музыка, которая прославила Америку на весь мир: джаз. Именно здесь начинали своей путь такие легенды, как Кинг Оливер, Сидни Беше, Джелли Ролл Мортон, Кид Ори и сам Луи Армстронг. Их раскрепощенные души продолжали жить здесь, на битком набитой любителями музыки, женщин, выпить и закусить Бурбон-стрит и после того, как они ушли в мир иной. Это было слышно, почти видно. Но это было ДК. А вот ПК… Мы идем с Ваней Ургантом по Бурбон-стрит. Время вечернее, так сказать, разгульное, а народу почти нет. Из дверей питейных и прочих заведений звучит музыка, но на всем протяжении улицы только в одном из них играют живые люди. Во всех остальных — записи. — Куда же они все делись? — спрашивает Ваня после моего рассказа о том, что было здесь прежде. — Уехали, — отвечаю я. — Надолго, думаете? — Не знаю. Некоторые навсегда. Это было в августе 2006 года, почти ровно через год после того, как ураган «Катрина» ударил по Нью-Орлеану с такой силой, что рухнули дамбы, которые так хвалили Ильф и Петров, и вода хлынула в город. Никто не знает, сколько людей погибло — конечно, больше тысячи. Трудно определить, сколько бежало и не вернется — десятки, если не сотни тысяч. Мы ездили и ходили по городу и не могли поверить своим глазам: казалось, все случилось вчера. Развороченные дома, перевернутые машины, и все это на протяжении километров и километров. Перед глазами стоит Чарльз Роббинс