— корпорации «Нешнл амьюзментс». Помимо всего прочего, это привело к тому, что СМИ все больше и больше оцениваются с точки зрения приносимой прибыли — и только. Надо ли говорить, что вряд ли это способствует выполнению основной задачи СМИ — информированию населения? Деньги всегда играли особую роль в Америке, но сегодня они играют роль определяющую. Один из самых уважаемых в Америке общественных деятелей, Ли Хамилтон, говорит: — Влияние денег на демократический процесс — очень серьезная проблема для нашей страны. Я бы даже сказал, сегодня это представляет угрозу для представительной демократии. Когда говорят деньги, все остальное молчит… И чем больше власти у людей, у которых есть деньги, тем меньше власти у обычных людей в нашей стране. Есть у американцев такое выражение: «Деньги говорят». То есть они влияют буквально на все. В частности, на процесс выборов. Как сказал мой добрый знакомый доктор Тоби Косгроув: «Деньги не говорят — они вопят!». Что происходит в результате этого. А вот что: Фил Донахью: Есть американцы, которые и представления не имеют, насколько хрупкой является эта самая вещь под названием «Билль о Правах» и «Конституция США». Эти понятия уже не так уважают… Боюсь, что если бы сегодня поставить «Билль о Правах» на голосование, то он не пройдет… Поразительно. Тед Коппел: И поразительно, какое огромное количество людей в США, если им дать «Билль о Правах» и не сказать, что это «Билль о Правах», тут же отвергнут его, сказав, что для них это слишком радикально. Не следует забывать, воздавая должное отцам американской демократии, что созданное ими государство возросло на двух преступлениях: первое, это геноцид индейцев, ныне называемых политкорректно «туземными американцами», второе — рабство черных, они же — афроамериканцы. Что до индейцев, то я не припомню, чтобы какой-либо из президентов США когда-либо признал факт геноцида и возложил бы вину за это на белую Америку; не приходилось мне встречать школьные учебники, в которых именно так оценивалось то, что произошло с индейцами. Конечно, такое признание мало что изменит, индейцы уничтожены, и то небольшое количество, которое еще существует, не имеет ни малейших шансов вновь обрести свои земли, восстановить свою культуру, языки и тому подобное. Но такое признание что-то сказало бы о моральном и этическом климате первой современной демократии мира. О черных разговор особый. Да, в результате Гражданской войны 1861–1865 гг. они были освобождены от рабства. Но получили ли они равный с белыми статус? Вопрос риторический. Я иногда спрашивал белых американцев: «Как вы думаете, какой была бы Америка без черных?» Пожимают плечами. Не отвечают. Я подсказываю: «Без черных не было бы джаза, блюзов, спиричуэлс, чечетки, рок-н-ролла, рэпа; на Олимпийских играх США были бы средней спортивной страной — не входили бы, скорее всего, в первую пятерку; не было бы никаких Джесси Оуэнсов и Джо Луисов, никаких Мухаммедов Али и Тайгер Вудзов, никакого Майкла Джорждана и Майкла Джексона, никаких Луи Армстронгов и Эллы Фицджеральд. Словом, была бы другая Америка…» Но эту тему не любят. И не только белые. Мы посетили церковь Бога во Христе, которая расположена совсем рядом с Вашингтоном в штате Мэриленд. Здесь живут люди обеспеченные. Сегодня — воскресенье, перед церковью, на парковке, несколько десятков машин — чистых, сверкающих, дорогих. В самой церкви — несколько сот человек, кажется, ни одного белого лица. Пастор Уилли Хант, человек громадных размеров, вопиет: — И я говорю вам: становится все лучше и лучше. И я говорю вам, что в запасе у Господа есть еще великие деяния для всех нас. Слушайте, люди! Я скажу вам, что еще и половины из них не свершилось! Говорит здорово, настоящий оратор, паства подпевает, поддакивает, закатывает глаза, плачет. А мне хочется спросить: что стало лучше? По сравнению с чем? Мол, было очень плохо, а теперь, хоть и не стало хорошо, но стало лучше? Мол, терпите и Господь наградит вас? Пастор пригласил всю нашу съемочную группу к себе домой. Место — отличное. Красивые дома-особняки, ухоженные газоны, цветы, чисто и порядок. Только почти нет белых. Почему? Как только сюда въехала первая чернокожая семья, белые стали выезжать. Потому, что появление чернокожих сразу снизило стоимость недвижимости. Пастор Хант рассказывает: — Знаете, я служил в армии, в ВВС. Это было в 1976 году. Там был один парень из Монтаны, Майкл Джохович. Я долго не мог понять, почему Майкл все время так странно смотрит на меня. Как-то мы оба оказались в душевой, и вот он подошел ко мне и стал обходить меня сзади. Я ему: какого черта? Что ты там делаешь?! А он сказал, что ищет, нет ли у меня хвоста! Сказал и прямо покатился от смеха. Потом продолжал: — Я не шучу! Он сказал, что никогда в жизни не видел черных! Я не мог в это поверить! И это было в Америке в 1976 году! Так что, сами понимаете… В доме у пастора собрались члены его семьи. Разговор у нас был очень интересный, но я приведу лишь небольшую его часть. Я спросил пастора о том, правильно ли с его точки зрения то, что в школьных учебниках почти ничего не пишут о рабстве, о неравноправии, о борьбе чернокожих американцев за гражданские права. Вот его ответ: — Зачем постоянно ворошить прошлые обиды? Зачем строить свою повседневную жизнь на основе того, чего уже давно нет? Мы не можем изменить прошлое. Все, что мы можем сделать, — это вынести из него хоть какие-то уроки и двигаться дальше… Ведь если ты едешь по шоссе и постоянно смотришь назад, туда, откуда ты уехал, то ты обязательно с кем-нибудь столкнешься. Возможно, это странное сравнение, но иногда нужно смотреть на вещи именно так. Допустим. О прошлом — ни-ни. А о настоящем? Нас принимает в своем офисе журналист престижной газеты «Вашингтон Пост» Кевин Мерида. Он говорит: — Лично я не знаю ни одного черного моего возраста, то есть сорока девяти лет, кого бы не остановила полиция. — А вас когда-нибудь останавливала полиция? — Меня останавливала полиция… Я имею в виду, безо всякой причины, а не из-за того, что я превысил скорость. И такое случалось много раз. Вы можете сказать, что это случайность. Но я так не считаю. Думаю, что это из-за того, что у меня черный цвет кожи. Я знаю, что расизм изменился, но тот, кто утверждает, что его нет, просто слепой. Возвращаясь к разговору, который состоялся в доме пастора Ханта: я сказал, что сегодня черный в Америке в среднем получает две трети средней зарплаты белого, что продолжительность его жизни значительно короче, что детская смертность значительно выше, что при том, что черные составляют около десяти процентов населения США, они же составляют около восьмидесяти процентов тюремного населения — и это примерно через полтора века после освобождения от рабства. На что одна из женщин сказала: — Многие из черных мужчин чувствуют, что они просто не могут преуспеть, что существует потолок, выше которого подняться невозможно… Конечно, есть исключения. Кто-то становится директором или вице-президентом какой-нибудь компании, но все остальные… И черные женщины должны работать в три раза больше, чтобы проявить себя. И так везде. Когда я уже в машине сказал, что Америка по-прежнему разделена на две части, одна — для белых, одна — для черных, что это по-прежнему расистская страна, Брайан обиделся: — Когда вы это говорите, меня слегка передергивает. Что вы имеете в виду под словами «расистская страна»? — Под этим я имею в виду, что в этой стране черные подвергаются дискриминации, их считают хуже белых, с ними обращаются не как с равными. Как мы знаем, с ними хуже обращаются в судах — и это касается всех чернокожих, в том числе вполне образованных. С ними хуже обращаются на работе, им меньше платят. Так что я бы сказал, что это и есть расизм. И в этом смысле это расистская страна. Хотел бы еще заметить, что по ходу нашего путешествия мы всем задавали вопрос: что вас больше всего беспокоит в Америке, но ни разу в ответ не услышали — «расизм». * * * В Америке гораздо больше реальной, действенной демократии, чем представляли себе Ильф и Петров, — это, бесспорно так. Вместе с тем, ее гораздо меньше и влияние ее значительно слабее, чем полагает подавляющее большинство американцев. Это тоже бесспорно. И, на мой взгляд, ее будущее не выглядит уж очень оптимистичным. Глава 17 И последняя Что ж, пришло время прощаться с Америкой. Правда, мы вернулись ненадолго в конце ноября, чтобы побывать на празднике Дня Благодарения, почувствовать предрождественскую атмосферу и повстречаться с советско-российской иммиграцией на Брайтоне. Благодаря усилиям моего давнего американского друга русского происхождения Грега Гуроффа нам удалось отпраздновать День Благодарения в доме его брата База, где собрался почти весь клан Гуроффых. День Благодарения — главный американский праздник, по всей стране собираются семьи от мала до велика, от родственников ближайших до двоюродных и троюродных. Традиционно подается индейка со всякого рода гарнирами — картофельным пюре, тыквой, зелеными бобами. Прежде чем разделывать индейку, хозяин (или хозяйка) дома произносит речь — часто религиозную, обращенную с благодарностью Богу, часто без тени религии, но всегда с благодарностью. Так было и когда мы сидели за праздничным столом, и Баз Гурофф сказал: — Этот День Благодарения особый по нескольким причинам. Первая — это наши гости из России. Вторая состоит в том, что сегодня — 75-я годовщина основания семьи Гурофф. В 1931 году молодой 24-летний иммигрант из России, Александр Гурофф, музыкант, это было в разгар депрессии, женился на Саре Макбин. И это произошло в День Благодарения… Мало кто помнит, что самый первый День Благодарения был отмечен 4 декабря 1619 года группой, состоявшей из тридцати восьми англичан в местечке Бэркли Хандред, что находилось неподалеку от Джеймстауна, первого поселения колонии (а позже штата) Вирджиния. Более известно то, что пилигримы, приплывшие в 1621 году в местечко Плимут, устроили праздник после первого урожая, куда пригласили и индейцев племени Уампаноаг, без помощи которых вряд ли прожили бы зиму. Лишь в 1789 году президент Вашингтон издал прокламацию о Дне Благодарения, объявив «четверг, 26 ноября» днем его празднования. Гораздо позже президент Линкольн назначил общегосударственный праздник Дня Благодарения на последний четверг ноября. Так оно и оставалось бы, если бы в XX веке некоторые коммерсанты не стали жаловаться на то, что последний четверг ноября часто попадает на самый конец месяца и, таким образом, оставляет слишком мало времени для рождественских покупок. Под давлением экономических соображений президент Франклин Делано Рузвельт установил, что День Благодарения будет отмечаться в четвертый четверг ноября. Конгресс США утвердил этот декрет в 1941 году. Вот и получается, что и здесь соображения сугубо экономического толка сыграли свою роль. Что говорить о Рождестве? Ильф и Петров прошли мимо Дня Благодарения, ни разу не упомянув его. Чего нельзя сказать о Рождестве: Они назвали Рождество в Америке «Великим и светлым праздником коммерции». Они писали: «Америка готовилась к Рождеству. Уже сияли перед магазинами разноцветные электрические лампочки картонных елок, надетых на уличные фонари. Традиционный Санта-Клаус, добрый рождественский дед с большой белой бородой, разъезжал по улицам в раззолоченной колеснице. Санта-Клаус держал в руках плакат универсального магазина: «Рождественские подарки — в кредит».» При Ильфе и Петрове подготовка к Рождеству начиналась в ноябре, сегодня она начинается в октябре, и я не удивлюсь, если через несколько лет она начнется в августе. Предрождественская реклама нарастает, как снежный ком в горах, превращаясь в настоящую лавину. Иногда кажется, что без рекламы американцы пропадут, они не будут знать, что покупать и зачем покупать. Это остроумно заметили Ильф с Петровым: «Реклама до такой степени проникла в американскую жизнь, что если бы в одно удивительное утро американцы, проснувшись увидели бы, что реклама исчезла, то большинство из них очутилось бы в самом отчаянном положении… И вообще, без рекламы получилось бы черт знает что! Жизнь усложнилась бы до невероятия. Над каждым своим жизненным шагом приходилось бы думать самому». Ах, наивные мои одесситы! Послушайте, что сказал во время интервью председатель совета директоров рекламного агентства ДДБ: «Если им тогда показалось, что ее (рекламы. — В. П.) много, то что же сказали бы они сейчас? Я думаю, они пришли бы в ужас. С момента своего появления реклама всегда подвергалась критике, все жалуются, что рекламы слишком много. А кто должен решать, сколько ее должно быть?.. Просто подумайте о рекламе, как о чем-то отдельном, как о части системы свободного рынка. Без системы нет необходимости в рекламе, а без рекламы нет системы. Поэтому если вы критикуете рекламу — вы критикуете систему». Как вам такая логика? Да, от рекламы нет продыха, да, Рождество проникнуто насквозь запахом коммерции, да, толпы американцев, словно стада бизонов, сметая все и вся на своем пути, врываются в «Мейсис» и прочие магазины, где объявлены рождественские «сейлы», то есть скидки, все так. Но верно и то, что ничто не может сравниться с рождественским очарованием Нью-Йорка. Город весь сияет и блестит, он украшен так, что даже знаменитый своими украшениями улиц и домов Сингапур блекнет рядом с ним. Витрины магазина «Сакс Фифе Авеню» и «Лорд энд Тейлор», каждая из которых изображает сценку из знаменитых сказок или книг, или кино, это просто произведения искусства — фигурки движутся, машинки бегают… толпы народа выстраиваются в очередь, чтобы насладиться, стоя у витрин, восхищаются и взрослые, и дети. Напротив главного здания Рокфеллеровского центра высится главная елка Нью-Йорка. Высотой она обычно порядка 30 метров, ее освещают 25 тысяч разноцветных лампочек, нет никаких украшений, кроме Вифлеемской звезды, которая ее венчает. Она высится над искусственным катком, к которому ведет аллея, по бокам которой стоят в человеческий рост ангелы, дующие в трубы. Красота неописуемая. На пересечении Пятой авеню и Сорок второй стрит висит громадная рождественская звезда, появление и снятие которой извещает о начале и завершении «рождественского сезона». Город бурлит, искрится, в окнах, на крышах, на газонах то и дело можно увидеть результаты труда и воображения любителей рождественских украшений — тут вам и мигающие огоньками олени с дедами-морозами, гномики, ангелочки и даже в полный рост сцены рождения Христа и поклонения волхвов, дары приносящих. Словом, зрелище неслабое. * * * Перечитал все, что написал, и обнаружил, что о многом не написал ничего. Например, о религии в Америке, если не считать краткого диалога с ковбоем Марком Муром. А без религии не понять Америку, она зародилась, как страна, созданная религиозными беженцами, с одной стороны, и авантюристами и бандитами — с другой. И обе эти части продолжают сильно ощущаться в Америке. Сейчас все спорят о том, готова ли Америка к президенту-женщине или к президенту-черному. Время покажет. Но можно совершенно определенно сказать, что Америка абсолютно не готова к президенту-агностику, не говоря о президенте-атеисте. В Америке христианский фундаментализм распространен и не менее категоричен, чем фундаментализм мусульманский. Требования запретить преподавание в школах учения Дарвина не менее распространены, чем требования преподавания «креативизма». Кстати, о преподавании: я не написал ничего о школьном образовании. Хотя в фильме мы этой темы коснулись. Здесь я лишь коротко скажу, что школьное образование в Америке весьма низкого уровня. Разумеется, есть школы совершенно блестящие, но в целом картина крайне неприглядная. В Нью-Йорке я повел нашу съемочную группу в школу, в которой учился я — «Сити энд Кантри». Думаю, второй такой школы нет. Ее основательница, Каролайн Пратт, исходила из убеждения, что дети учат взрослого в неменьшей степени, чем взрослый учит ребенка. В этой школе не преподавали — открывали мир, развивали воображение, стимулировали самостоятельное мышление, ничего не учили в отрыве от реальности. Когда я учился там, это была школа для привилегированных детей, такой она и осталась: обучение стоит сегодня двадцать тысяч долларов в год. Можно ли сказать, что семья бедная и средняя не может дать своим детям хорошее образование в Америке? Нет, так сказать нельзя. Но это очень и очень трудно. Например, «хай-скул», в которой я учился потом (хай-скул начинается с эквивалента нашего восьмого класса), Школа имени Питера Стайвесанта, бесплатная, но необходимо сдать конкурсные вступительные экзамены, чтобы попасть, а тот, который до этого учился в обычной «публичной» школе в одном классе с тридцатью пятью ему подобных, какие у него шансы пройти? Минимальные. Странная штука: американское школьное образование — одно из худших в мире; американское высшее образование — одно из лучших, если не лучшее… Я мало написал о бедности, теме, которая то и дело возникает у Ильфа и Петрова. Если вы живете в американском городе и нормально зарабатываете, то вы особой бедности не увидите. Так устроена жизнь, что люди с достатком живут в определенных районах, люди богатые — в других, а люди малоимущие — в третьих. Но мы-то ездили по стране, и мы видели многое. Такой нищеты, как мне кажется, в Западной Европе не увидишь. По-настоящему голодные люди. Люди, еле-еле сводящие концы с концами. По статистике, их порядка тридцати семи миллионов — это более десяти процентов населения. Мы видели их — живущих в умирающих маленьких городках, живущих в трейлерах среди мусора и опустошенности, живущих в разных городских районах, которые думаешь увидеть не в Америке, а, скажем, в Пакистане. Такие районы есть и в моем любимом Нью-Йорке. Нищета — это всегда ужасно, это всегда стыдно. Но в Америке? Но в самой богатой стране мира? С этим невозможно примириться. Я ничего не написал о спорте в Америке, хотя авторы «Одноэтажной…» коснулись того, как болеют американские «фаны», чуть-чуть написали о боксе и об американском футболе, в котором, признаться, они совершенно не разбирались. Я попытался объяснить Ване Урганту смысл и основные правила игры в бейсбол — и тщетно. С помощью Алены Сопиной удалось организовать одну игру с тренерами и мальчишками, поиграл с ними я, но никто в нашей съемочной группе не понял ничего. Почему можно только три «страйка», но зато можно четыре «болла», почему игра не имеет временных рамок, почему, почему, почему? Бесполезно объяснять, бесполезно. Но это моя обожаемая игра, в ней есть особая красота, особое напряжение, особые смены ритма, от почти полного покоя до мощного взрыва. Иногда во сне мне до сих пор слышится гулкий звук стука деревянной биты о лошадиную кожу твердого белого мяча… Я почти ничего не написал о «русской Америке», о тех, кто живет в той административной части Нью-Йорка, что называется Бруклином, в том районе Бруклина, что носит название Брайтон-бич. В первый раз я попал туда году в 1993-м, когда я жил в Нью-Йорке и вел телепередачу с Филом Донахью. Ехать туда не хотелось, я плохо относился к тем, кто уехал из СССР, как я говорил, «за колбасой». Конечно, я был не прав. Во-первых, можно уезжать и за колбасой, ничего нет в этом предосудительного. Во-вторых, далеко не всех влекла колбаса, а влекла возможность жить в стране, в которой нет пятого пункта, нет ограничений при поступлении в вуз или на работу, где никто не может безнаказанно назвать тебя жидовской мордой. В общем, поехал. Думаю, вы, дорогой читатель, не раз видели это место по телевидению: видели прогуливающихся по дощатому настилу набережной людей, видели, как они заходят в шашлычные и ресторанчики с до боли знакомыми названиями наподобие «Эльбрус» и «Одесса», все это вы видели. Меня, пожалуй, поразила лишь одна витрина рыбного магазина, на которой было написано большими белыми буквами «FISH» по-английски, и по-русски «СВЕЖАЯ РЫБА». Ведь понятно, для американца рыба бывает только свежая, а для бывшего гражданина страны всеобщего дефицита она чаще всего бывает мороженой… Я потом регулярно приезжал на Брайтон чтобы купить еду — вкусную, совершенно свежую и более дешевую, чем на Манхэттене. Меня узнавали, вступали в живые дискуссии о том, что происходит «дома»; и в этот раз наш приезд произвел настоящий фурор, особенно Ваня Ургант, которого до этого видели только по ТВ. Ясно, что за эти годы российская община набрала силу и вес: в местном правлении районом уже появились бывшие иммигранты, а ныне граждане США. Когда мы встречались с Марти Марковицем, президентом Бруклина (есть такая должность), он прямо сказал, что без учета «русских» строить политику невозможно. Я довольно много за эти годы пообщался с нашими «бывшими», да и не только с ними. Было несколько «волн» эмиграции из России. Первая относится к концу