– Надо было дать полиции сделать их работу, Жюльетта.
Я это знала.
– Посмотри на меня.
Я не могла.
В следующее воскресенье он пришел опять. И во все остальные.
Он не пропустил ни одного. Обычно мы сидели в комнате для посещений, каждый со своей стороны стола, и молчали. На улице началось лето; не хочу ли я его увидеть, спрашивал Луи иногда. Зачем, спрашивала я. Потом мы снова молчали. Иногда он плакал, особенно вначале. Какое же большое несчастье, Жюльетта. Они с Розой убиты горем. Можно ли ей прийти навестить тебя? Потом, Луи, потом, отвечала я.
Если у меня есть сердце, в ближайшие годы оно не раз разобьется, сказал судья, зачитав мой приговор. Я не только прервала человеческую жизнь, я отняла жизнь у всей своей семьи. В те первые месяцы я смотрела на нашего Луи и понимала, что судья был прав. Сама я не плакала никогда. Если вы плачете вдвоем, вы оба выпадаете из мира. Но мое сердце каждый раз разбивалось. Удивительно, что сердце может разбиваться так часто, а ты при этом не умираешь.
Психолог описывал мою мать. Я должна была кивать, если он угадывал.
Он угадывал.
– Она была непростым человеком, твоя мать, – сказал он. – Она была сама себе злейшим врагом.
Сама себе?! Она отравила мою сестру ради собственной выгоды!
– Ты разозлилась?
Я закусила губу, просунула руки между колен.
– Это не грех, Жюльетта. Мы все иногда злимся.
– Я нет. Больше никогда.
– Так не бывает, Жюльетта.
Бывает. Наша мать мертва, и больше никогда не вернется. А я по-прежнему не видела в этом ничего дурного.
Я плохой человек.
Воздух в комнате опять пропал. И в этом тоже не было ничего дурного.
– Мы будем заново учить тебя дышать, – сказала юффрау Марселла. – Три раза в неделю в группе и потом у себя в комнате. Делай упражнения, как только почувствуешь, что подступает тревога.
Упражнения. Они стали частью моих дней. И ночей, если не получалось уснуть.
Упражнения работали. Как я думала.
– Ты все еще злишься на свою мать, – сказал психолог однажды.
Я промолчала.
Он тоже молчал.
Молчали мы долго.
– Она отняла у тебя твою жизнь, – сказал он вдруг, – можно злиться и за меньшее. Ты все еще ее любишь?
– Я ее никогда не любила.
– Никогда?
– Я ее зарезала.
Он помолчал.
– Убивать нельзя, – сказала я. – Я это знаю.
Он посмотрел на меня через стол и кивнул.
– И я никогда больше этого не сделаю.
– Ты уверена в этом? – спросил он.
– Я больше к нему не пойду, – сказала я юффрау Марселле.
Она приобняла меня. Прижала к себе.
– Здесь тебя никто не обидит, детка.
– Я любила мать, – сказала я психологу.
Он кивнул.
– И еще, – начала я.
– Говори.
– Этого больше никогда не произойдет, – сказала я.
– Ты на это надеешься?
Я яростно закивала.
– Но ты боишься, что все же может произойти.
Впервые за все это время он улыбнулся.
– Вот над этим мы будем работать дальше, Жюльетта. Теперь тобой займутся другие; но все же я хочу тебя видеть раз в три месяца. Поболтаем, я посмотрю, как ты. Если будут проблемы, приходи раньше, договорились?
– С этого момента мы начинаем твою новую жизнь, – сказала юффрау Марселла. – Если хочешь, можешь продолжать уроки пения. В кинозале стоит пианино, невеста твоего брата будет рада зайти.
Роза, сюда?
– Она желает тебе добра, Жюльетта. Ты можешь ей довериться.
Так говорил и Луи.
– Просто ответь «да», – сказала юффрау Марселла.
Роза сказала, что я хорошо выгляжу.
– Ты подросла.
Я тоже это заметила. Теперь мы с ней стали одного роста.
Мы вошли в кинозал. Роза стянула чехол с пианино, нажала на пару клавиш и удовлетворенно кивнула.
– Отлично звучит. Что ты там топчешься, Жюльетта, подходи и вставай рядом.
Юффрау Марселла села в первый ряд. Я посмотрела на нее, она мне кивнула. Роза заметила это.
– Боишься, что разучилась петь? На тебя, конечно, много всего свалилось, но ты все еще здесь. Как и твой талант, он всегда с тобой. Твой великий талант, Жюльетта. Хоть запри его на ключ, хоть спрячь в глубокий колодец, он все равно будет сиять.
«Великий талант». Так она часто называла меня в наши воскресные вечера. Иди-ка сюда, Великий Талант, дай мне послушать, есть ли прогресс. Она посмеивалась – я видела, что она шутит. Но все равно старалась изо всех сил. И теперь я собиралась сделать то же самое. Словно это опять был обычный воскресный вечер. Если закрыть глаза.
– Гаммы, Жюльетта. Ноги чуть-чуть расставь, стопы упираются в пол, нет, качаться не надо. Стой спокойно. Поехали!
Я сделала, как она сказала. Набрала побольше воздуха, открыла рот и начала петь. Она перестала играть.
– Ты сдавливаешь горло. Как, по-твоему, звук сможет выйти? Забудь про горло, пой из кончиков пальцев ног. Все тело должно петь, Жюльетта, ты не могла разучиться.
Я открыла глаза. Посмотрела на нее.
Воскресных вечеров больше никогда не будет.
Воздух. Пропал.
Роза убрала локон у меня с лица, бережно заправила его за правое ухо. Он сразу выскочил вновь.
– Начинать всегда трудно, милая. Это просто еще одно начало. Ничего более.
Юффрау Марселла кивнула.
– Она права, Жюльетта, ничего более.
Как будто она тоже это говорила.
