<…> С<ережа> завален делами, явно добрыми, т. е. бессребреными: кроме редактирования журнала (выслан, – получили ли?) прибавилась еще работа в правлении нашего союза («ученых и журналистов»)[193], куда он подал прошение о зачислении его в члены. Не только зачислили, но тут же выбрали в правление, а сейчас нагружают на него еще и казначейство. Ничуть не дивлюсь, – даровые руки всегда приятны, – и худшие, чем Сережины! А кроме вышеназванного университетская работа, лютая в этом году, необходимость не-сегодня-завтра приступать к докторскому сочинению, все эти концы из Вшенор на Смихов и от станции на станцию, – никогда не возвращается раньше 10 веч<ера> (уезжает он поездом в 8 ч. 30), а часто и в 1 ч. ночи. Следовало бы поделить наши жизни: ему половину – моего «дома», мне – его «мира» (в обоих случаях – тройные кавычки!).
Познакомился здесь с рядом интереснейших и близких внутренне людей…
Мне предложили здесь редактировать – вернее, основать, – журнал – большой – литературный, знакомящий с литературной жизнью в России[195]. И вот я в сообществе с двумя людьми, мне очень близкими, начал. Один из них – лучший сейчас здесь литературный критик Святополк-Мирский[196], другой – теоретик музыки, бывший редактор «Музыкального вестника» – человек блестящий – П.П. Сувчинский[197]. На этих днях выходит первый №. Перепечатываем ряд российских авторов. Из поэтов, находящихся в России, – Пастернак («Потемкин»)[198], Сельвинский[199], Есенин. (…) Ближайшие наши сотрудники здесь – Ремизов, Марина, Л. Шестов[200]. Мы берем очень резкую линию по отношению к ряду здешних писателей, и нас, верно, встретят баней. В то же время я сохранил редактирование и пражского журнала. Но увы, эта работа очень не хлебная.
У Марины есть возможность в Париже устраивать свои литературные дела гораздо шире, чем в Праге. Кроме того, здесь есть среда, вернее несколько человек, Марине по литературе близких. Если чехи пообещают, можно будет Марину отправить на месяц-два к морю. Она переутомлена до последнего предела. Живем здесь вчетвером в одной комнате <…> Марина, Вы знаете, человек напряженнейшего труда. Обстановка, ее окружавшая, была очень тяжелой. Она надорвалась. Ей необходимо дать и душевный, и физический роздых <…> Вы знаете жизнь Марины, трехлетнее пребывание ее в Мокропсах и Вшенорах, совмещение кухни, детской и рабочего кабинета[201] <…> Марина, может быть, единственная из поэтов, сумевшая семь лет (четыре в России, три в Чехии) прожить в кухне и не потерявшая ни своего дара, ни работоспособности. Сейчас отдых не только ее право, а необходимость.
Питаемся, из мяса, вот уже месяцы – исключительно кониной, в дешевых ее частях <…>
Сначала я скрывала (от Сережи, конечно), потом раскрылось, и теперь Сережа ест сознательно, утешаясь, впрочем, евразийской стороной… конского сердца (Чингис-Хан и пр.)… <…>
А Струве[203] или кто-то из его последователей-евразийцев в возродившейся (и возрожденской) «Русской Мысли» называет Чингис-Хамами. Впрочем, если немножко видите русские газеты – знаете. Я в стороне – не по несочувствию (большое!) – по сторонности своей от каждой идеи государства – по односторонности своей, м. быть – но в боевые минуты налицо, как спутник.
Сережа в евразийство[204] ушел с головой. Если бы я на свете жила (и, преступая целый ряд других «если бы») – я бы, наверное, была евразийцем. Но – но идея государства, но российское государство во мне не нуждается, нуждается ряд других вещей, которым и служу.
А вот моя большая мечта. Нельзя ли было бы устроить в Праге мой вечер, та́к чтобы окупить мне проезд туда и обратно, – minimum 1000 крон. Приехала бы в январе-феврале на две недели, остановилась бы, если бы Вы разрешили, у Вас. Мы провели бы чудных две недели. <…> Сергей Яковлевич всячески приветствует мою мысль. Он, бедный, сейчас совсем извелся с нашими болезнями и лечениями. А тут ещe eвразийские дела, корректуры «Верст».
Ни с кем из эсеров не вижусь, очевидно – не нужна и, значит, не нужны. А м. б. остыли ко мне из-за Сережиного евразийства, все более и более зажигающего сердца – не только зарубежных нас!
