Новый год встречала с евразийцами, встречали у нас. Лучшая из политических идеологий, но… что мне до них? Скажу по правде, что я в каждом кругу – чужая, всю жизнь. Среди политиков так же, как среди поэтов.
«Евразия» приостановилась, и С<ергей> Я<ковлевич> в тоске, – не может человек жить без непосильной ноши! Живет надеждой на возобновление и любовью к России.
Не буду писать тебе, что нахлынуло на меня, когда я стоял у могилы. Только вот что хочу сказать – кровно, кровно, кровно почувствовал свою связь со всеми вами. Нерушимую и нерасторжимую. Целую твою седую голову, и руки, и глаза и прошу простить меня за боль, которую, не желая, причинил и причинял тебе. Это будет ужасно, если нам не суждено увидеться. Последние дни все думаю о тебе и очень, очень тревожусь. Береги себя, ради Бога… Вспомнилась смерть Пети[205]. Бываешь ли ты на Ваганькове?
Спасибо, родная, за «Вечернюю Москву» (…). Больше, чем какая-либо другая газета, дает представление о быте Москвы. (…) Сейчас у вас вербный базар. Вербное воскресенье – один из любимейших мною праздников. Многое бы дал я… да что об этом говорить!
…На днях вышлю тебе свою статью во французском журнале о Маяковском, Пастернаке и Тихонове[206]. Пошлю одновременно Пастернаку. Для французского журнала (не коммунистического) это максимальная левизна.
Мой дорогой Борис Леонидович,
Я знаю, какой удар для Вас смерть Маяковского[207]. Знаю – кем он был для Вас.
Обнимаю Вас крепко со всей любовью и со всей непроявленной дружбой.
В одном ты прав – С.Я. единственное, что числится[208]. С первой встречи (1905 г., Коктебель). – «За такого бы я вышла замуж!» (17 лет).
С места в карьер две просьбы, Борис. Вышли два
… приехал из Праги мой муж – после многих лет боев пражский студент-филолог[210].
Помню особую усиленную внимательность к нему Белого, внимание к каждому слову, внимание каждому слову, ту особую жадность поэта к миру действия, жадность, даже с искоркой зависти… (Не забудем, что все поэты мира любили военных.)
– Какой хороший ваш муж, – говорил он мне потом, – какой выдержанный, спокойный, безукоризненный. Таким и должен быть воин.
(…) Выдержанность воина скоро была взята на испытание, и вот как: Белый потерял рукопись. Рукопись своего «Золота в лазури» (…)
– Потерял рукопись! – с этим криком он ворвался ко мне в комнату. – Рукопись потерял! Золото потерял! В Лазури – потерял! Потерял, обронил, оставил, провалил! В каком-то из проклятых кафе, на которые я обречен, будь они трекляты! Я шел к вам, но потом решил – я хоть погибший человек, но я приличный человек – что сейчас вам не до меня, не хотел омрачать радости вашей встречи – вы же дети по сравнению со мной! вы еще в Парадизе! а я горю в аду! – (…) решил: сверну, один ввергнусь, словом – зашел в кафе: то, или другое, или третье (с язвительной усмешкой): сначала в то, потом в другое, потом в третье… И после – которого? – удар по ногам: нет рукописи! Слишком уж стало легко идти, левая рука слишком зажила своей жизнью – точно в этом суть: зажить своей жизнью! – в правой трость, а в левой – ничего… И это «ничего» – моя рукопись, труд трех месяцев, что – трех месяцев! Это – сплав
На пороге – недоуменное явление Сергея Яковлевича.
– Борис Николаевич рукопись потерял, – говорю я спешно, объясняя крик.
– Вы меня простите! – Белый[211] к нему навстречу. – Я сам временами слышу, как я ужасно кричу. Но – перед вами погибший человек.
