Одноколыбельники полностью

Марина много работает. Мне горько, что из-за меня она здесь. Ее место, конечно, там. Но беда в том, что в последнее время у нее появилась какая-то жизнебоязнь. И как вырвать ее из этого состояния – ума не приложу! (…)

Во всяком случае через год-два перевезем ее обратно – только не в Москву, а куда-нибудь на Кавказ.

Марина человек социально совершенно дикий, и ею нужно руководить, как ребенком.

Марина работает над переводом Пушкина (не своего) на франц. язык. Получается у нее, насколько могу судить, замечательно. Так, как, верно, написал бы сам Пушкин. Особенно хорошо переведено «Прощай, свободная стихия!».

29 марта, 1936

Сергей Яковлевич предлагает Тифлис (Рай). – А Вы? – А я – где скажут: я давно перед страной в долгу.

Значит, и жить не вместе, ибо я в Москву не хочу: жуть! (Детство – юность – Революция – три разные Москвы: точно живьем в сон, сны – и ничто не похоже! Все – неузнаваемо!)

Вот – моя личная погудка…

1936, 7 июня

Нынче, 5 (18) мая исполнилось 25 лет с нашей первой встречи – в Коктебеле, у Макса, я только что приехала, он сидел на скамеечке перед морем: всем Черным морем! – и ему было 17 лет. Оборот назад – вот закон моей жизни. Как я при этом могу быть коммунистом? И – достаточно их без меня. Скоро весь мир будет! Мы – последние могикане…

1934, 24 августа

Сережа сейчас этот мир действенно отталкивает, ибо его еще любит, от него еще страдает.

1936, сентябрь

Следишь ли за тем, что происходит в Испании? Я переживаю все это кровно, прямо физически. Ночами спать не могу. Ничего делать не могу. Ни читать, ни писать, ни думать. Это удивительный народ, и его судьба на совести всех нас. И как раз в эти дни судьба его решается.

Дорогая Анна Антоновна!

Нет слов, но они должны быть. (…) День и ночь, день и ночь думаю о Чехии, живу в ней, с ней и ею, чувствую изнутри нее: ее лесов и сердец. Вся Чехия сейчас одно огромное человеческое сердце, бьющееся только одним: тем же, чем и мое.

Я (…) (в первый раз в жизни!) читаю все газеты, и первый вопрос Муру, приходящему с газетой: «А что с Чехией?».

Я никогда, ни-ког-да, ни разу не жалела, что мне не двадцать лет. И вот – в первый раз за все свои не-двадцать – говорю: Я бы хотела быть чехом – и чтобы мне было двадцать лет: чтобы дольше – драться.

1936, 7 июня (продолжение)

Сергея Яковлевича держать здесь дольше не могу – да и не держу – без меня не едет, чего-то выжидает (моего «прозрения») – не понимая, что я – такой умру.

Я бы на его месте: либо-либо. Летом еду. Едете?

И я бы, конечно, сказала: да, ибо – не расставаться же. Кроме того, одна я здесь с Муром пропаду.

Но он этого на себя не берет, ждет, чтобы я добровольно – сожгла корабли (по нему – распустила все паруса).

октябрь 1937. Записка:

Мариночка, Мурзил, обнимаю вас тысячу раз. Мариночка, эти дни с Вами – самое значительное, что было у нас с Вами. Вы мне столько дали, что и выразить невозможно. Подарок на рождение!!! Мурзил – помогай маме. (Внизу – рисунок льва.)

26 октября 1937

Дорогая Ариадна,

Если я Вам не написала до сих пор – то потому, что не могла. (…) совершенно разбита событиями, которые (…) беда, а не вина. Скажу Вам, как сказала на допросе.[235]

– C’est le plus loyal, le plus noble et le plus humain des hommes. – Mais sa bonne foi a pu être abusée. – La mienne en lui – jamais.

(Он самый честный, самый благородный, самый человечный человек. Его доверие могло быть обмануто. Мое к нему – никогда – франц.).

Отвечаю сразу: Сергей Яковлевич ни при чем: так, как он жил с нами этим летом на море, мог жить только человек со спокойной совестью, а он – живая совесть (…) я его знаю с 5-го мая 1911 г, то есть 26 лет. Полиция мне в конце допроса, длившегося с утра до позднего вечера, сказала – если бы он был здесь, он бы остался на свободе, – он нам необходим только как звено дознания.