При последовательном чтении посвященных Сергею Эфрону цветаевских стихов в сознании читателя выстраивается история жизни героя, которому они посвящены, история любви: чудо встречи – праздничная радость и смутная тревога, интуитивное предчувствие роковых времен. Когда суровый ветер истории ворвался в жизнь семьи, принеся долгую и страшную разлуку, в стихи пришли совсем другие интонации, другие краски… Если в первых – море, солнце, жара и некоторая замедленная «созерцательность» («Так Вы лежали, в брызгах пены, / рассеянно остановив…»), то теперь все в России и в каждой жизни сдвинулось с мест. Прощание. В годы долгой разлуки были созданы великие цветаевские стихи, составившие цикл «Лебединый стан». Величаво торжественным слогом воспевает она воинов-добровольцев. («Кто уцелел – умрет, кто мертв – воспрянет…»). Их с Сергеем разделяют теперь необъятные версты… В годы разлуки она снова – тем более! – «не делает разницы» между стихами и жизнью – черновые тетради тех лет, пролежавшие в архиве до 2000 года, не оставляют сомнений в этой неразрывной связи. Разлука с Сергеем в годы Гражданской войны никак не могла вызвать желания воспевать «разделяющие версты», – они вызывают только жгучую тоску: «Где лебеди? А лебеди ушли…», 1918 г.), только страстную надежду «отмолить» у судьбы его жизнь: «…может – всем своим покорством / – Мой Воин! – выкуплю тебя» («Сижу без света, и без хлеба, и без воды…», 16 мая 1920 г.). Так – в стихах, и тогда же – буквально через три дня! – происходит памятный разговор с Вячеславом Ивановым, сразу занесенный в тетрадь. В этом разговоре она опровергает ошибочное представление В. Иванова (что они с Сергеем давно разошлись) – «Господи! – Вся мечта моя: с ним встретиться». Это подтверждает и записанная в тетрадь тех лет ее ежедневная молитва: «Господи Боже ты мой! / Сделай так, чтобы я встретилась с Сережей здесь на земле. / Благодарю Тебя, Господи, за все, если Сережа жив. / Дай мне, Господи, умереть раньше Сережи и Али» (Там же. Т. 2. С. 83). Первое письмо Сергея после многолетней разлуки, когда почти не оставалось надежды на то, что он жив, когда страшно было додумывать и душа была постоянно напряжена в ожидании страшного известия (Марине иногда начинало казаться, что все кругом знают о его гибели и скрывают от нее), стало огромным событием, поистине «благой вестью», как названы стихи об этом («…Мне жаворонок / Обронил с высоты – / Что за морем ты, / Не за облаком ты!»). Душе, долгие годы замороженной, трудно сразу вместить такое и перейти в другое состояние: «Оглу-шена, Устрашена /…/ /Стало быть, жив? / Веки смежив, / Дышишь, зовут – / Слышишь? /…/ Вывез корабль? / О мой журавль / Младший – во всей / стае!» Последнее слово в стихах о «благой вести» – отдельной строкой – «радость!» Эти стихи как будто отрезают мучительное прошлое и обозначают поистине «новую эпоху» в жизни Марины. Она отмечает это в своей тетради: «С сегодняшнего дня – жизнь. Впервые живу».
