У нас обоих стучали зубы, как тогда, зимой, перед корью. Но совсем не холодно, нет – тепло, легко. Хочется страшно много говорить или петь. Что мы будем петь? Ах, конечно Люсину песню!
Как громко звучат в темноте наши голоса! Днем, когда мы поем, почти ничего не слышно. Люся говорит, что это не пение, а комариный писк. Послушала бы она теперь!
– Женя, давай сначала.
«Ночи безумные, ночи бессонные»…
Мы так будем петь всю ночь, всю жизнь. И всегда будет такое небо, и всегда будут шуметь сосны. Всегда. Всегда.
– Какая вода, Кира?
– Я не знаю.
– Ты сказал – «вода»…
– Я ничего не сказал.
– Нет! – и в Женином голосе страх, – я очень хорошо слышал, ты сказал – «вода». Может быть, это наводнение?
– Нет, нет, не бойся, – никакого озера не будет. Это все «так» было.
– Это все «так» было, – тихо повторяет Женя. – «Так» было, «так» было…
О том, что было той ночью в озере, мы никому не сказали – не сумели.
Но всегда, слыша Люсину песню, мы с улыбкой переглядывались. – Теперь мы понимали.
Против нашего дома стояла голубая церковка с тремя куполами.
Когда я по вечерам, после шумных утомительных игр, подходил к окну и глядел на нее, голубую и златоглавую, мне всегда становилось грустно, – точно я не сделал чего-то очень важного, без чего нельзя жить. С угасанием куполов угасала и грусть; но на следующий вечер она возвращалась снова, и снова я чувствовал необходимость что-то вспомнить.
Эту грусть я называл «тоской по церкви».
В один из таких вечеров, когда небо особенно нежно синело сквозь кисейную занавеску и по всему городу звонили колокола, я понял, что нужно быть святым.
Я сейчас же сказал об этом Жене.
Тот, не подготовленный «тоской по церкви», сначала удивился.
– Дети не бывают святыми, – грустно сказал он после моего рассказа. – Святые – старики. Я видел одного святого: он стоял на камне, в лесу, у него была белая борода и вместо рук – одни кости. Я не хочу быть святым.
– На картинке он старик, а когда он был маленьким, у него было лицо, как у тебя, и руки такие же. Только о нем никто еще не знал, потому что нет такой картинки. Я хочу быть святым. Почему ты не хочешь?
– Кости, – коротко ответил Женя.
– Я тебе уже говорил, что это у старых святых. Разве ты старый? Подумай, Женечка, как хорошо будет! У нас вырастут крылья, – нет, это у ангелов крылья. Может быть, ты будешь ангелом?
– Ангелом – да. У меня через плечо будет бархатная сумочка со звездами. Я буду лететь и бросать их. Самым хорошим – золотые, не совсем хорошим – серебряные, а плохим – грязные, черные, прямо на голову.
– Я тоже буду ангелом.
– Видишь, обезьяна! Сам предлагал мне какие-то кости. Ну, все равно, – будет два ангела. Давай делать звезды.
От прошлогодней елки осталось несколько листов золотой и серебряной бумаги, хранившихся в ящике на чердаке. Несмотря на запрещение Fräulein ходить на чердак одним, мы, не теряя времени, туда побежали.
На чердаке было темно и пахло старьем и крысами. В разбитое слуховое окошко сияли настоящие звезды.
Побродив по всему чердаку, поглядев на освещенные окна соседнего дома и черный сонный двор, мы достали бумагу и вернулись в детскую. Там уже горела лампа, и на столе стояло в больших кружках вечернее молоко.
При виде его мы переглянулись.
– Ты о чем подумал?
– А ты о чем?
– Что скоро мы уже не будем пить всякую гадость.
– Я тоже…
Но кружки с синими цветочками ждали, ждали и жирные пенки. Размазав последние по столу и героически опрокинув первые, мы принялись за дело.
Звездочка раз, звездочка два, звездочка три – три великолепных золотых звезды. Звездочка раз, звездочка два, звездочка три – три великолепных серебряных звезды. Счастье шестерых человек обеспечено – трех хороших и трех не совсем.
Скрипели ножницы, разгорались лица и тщеславные желания перегнать друг друга. Наконец от четырех листов остались только два куска – как раз на две звезды. Женя великодушно взял серебряный – очевидно, люди «не совсем» были ему больше по сердцу.
– Кончили! – с триумфом воскликнул он, разгибая последнюю звезду.
Я поднял глаза со своей и с жадностью впился ими в Женину.
– Это не звезда! – насмешливо бросил я. – Это… георгиевский крест!
Действительно, последняя звезда имела вид снятой не с неба, а с груди какого-нибудь севастопольского героя.
– Что ж, что крест? – возразил Женя. – Разве крест плохо? У дяди Володи тоже крест. Я очень рад, что крест.
– Кому же ты его бросишь?
– Никому не брошу, – себе!
В следующую секунду он уже горел в Жениных волосах.
– Ты даже не умеешь носить его, – сказал я, – нацепи его на грудь.
Женя, уважавший мои знания в военном деле, беспрекословно повиновался.
– Теперь ты офицер. Господин офицер, расскажите-ка мне об осаде Севастополя.
– Сначала отдай мне честь!
Я приложил правую руку к виску. Женя небрежно повторил это движение и начал:
