– Вы откуда приехали?
– Из Крыма, а в Крым из Москвы.
– Какие же, любопытно знать, у вас дела?
– Разрешите мне сообщить об этом полковнику лично, – начинаю я выходить из себя. – Меня крайне поражает ваш допрос.
– Вам придется сказать о вашем деле мне, потому что полковника Дорофеева у нас нет.
– Вы, верно, плохо осведомлены. Я имею точные сведения, что полковник Дорофеев – здесь.
– А откуда у вас эти сведения?
– Это уж позвольте мне знать.
– Ах, вы таким тоном изволите разговаривать? Прошу вас следовать за мной.
– Никуда я за вами не последую, ибо даже не знаю, кто вы такой. Потрудитесь вызвать дежурного офицера.
– Кто я такой, вы сейчас узнаете, – мрачно говорит прапорщик, сдвигая редкие светлые брови. – А дежурного офицера вызывать нечего – мы к нему идем.
– Это дело другое. Идемте.
Подымаемся по лестнице. Меня оставляют в коридоре, под наблюдением другого офицера, а прапорщик заходит в одну из дверей.
Нечего сказать – хорошо встречают! Не успел приехать – и уж под арестом! Во мне закипает бешенство.
– Пожалуйте!
Захожу в комнату. За столами несколько офицеров, с любопытством меня оглядывающих.
– Ба, да ведь это Эфрон! – раздается радостный возглас, и я оказываюсь в крепких объятиях прапорщика Блохина.
– Ведь я только сегодня о тебе с Гольцевым вспоминал. Вот молодец, что приехал! А мы уже думали, что тебя где-нибудь зацапали. Да садись ты, рассказывай, как добрался! Пеленкин-то хорош. Входит и таинственно заявляет, что задержал большевика, который рвется к полковнику Дорофееву, с тем чтобы…
Прапорщик Пеленкин сконфуженно мнется и моргает.
– Вы простите меня, но у вас вид такой… большевицкий. Шляпа и волосы нестриженые. Я и подумал.
Все хохочут. Смеюсь и я. Пеленкин, красный, выходит.
– Хорошо, что я сразу тебя встретил. Не будь тебя, чего доброго, зарезал бы меня кинжалом этот прапорщик.
– Нет, брат. Мы Пеленкину воли не даем. Он каждый день приводит к нам десятками таких, как ты, большевиков. Он не совсем того, – и Блохин тыкает пальцем в лоб.
– Где Гольцев?
– В карауле. Через час-два должен вернуться. Да ты расскажи о себе.
Рассказываю.
Поздно вечером, за громадным чайником жидкого чая, сидим: Блохин (убит под Орлом в 19 году), его двоюродный брат – безусый милый мальчик Юн-р (убит в Сев. Таврии под Карачакраком в 20 г.), вернувшийся из караула Гольцев (убит под Екатеринодаром в марте 18 г.) – и я. Захлебываясь, разговариваем.
– Большие у нас силы? – спрашиваю. В ответ хохот.
– Знаешь, мы тебе о наших силах лучше ничего говорить не будем, – смеется Блохин. – Это, брат, военная тайна. И хорошо, что иногда можно прикрываться военной тайной. Тайна часто заменяет штыки.
– Нет, не шутите, господа, скажите мне, приблизительно, сколько. В Синельникове[113] я слышал разговор матросов – говорят, тысяч до сорока.
Опять хохочут.
– Сорока тысяч? Что ты! Больше: шестьдесят, восемьдесят, – сто! И знаешь, где главные силы расположены?
– Где?
– В том доме, в котором ты сейчас находишься, – и Блохин снова заливается смехом. Но, заметив недовольство на моем лице, он перестает смеяться и говорит уже серьезно:
– Видишь ли, С.Я., о силах наших говорить не приходится. Их у нас, собственно, и нет. Во всяком случае, в несколько раз меньше того, что мы имели в Москве. Казаков в счет брать нельзя. Они воевать не хотят и на серьезную борьбу не пойдут. И, несмотря на это, мы все гораздо спокойнее, чем были в Александровском училище, и – что знаем наверное – силы у нас появятся. К нам уже начали съезжаться со всей России. Правда, помалу, но ведь это объясняется тем, что почти никто и не знает толком о нашем существовании. Едут так, на ура. А как узнают, что во главе – генерал Алексеев, десятки тысяч соберутся![114]
– Ну, а местное офицерство? В Ростове, например, их должно быть много.
– В Ростове ими хоть пруд пруди. Да все дрянь какая-то – по Садовой толпами ходят, за гимназистками ухаживают, а к нам дай Бог, чтобы с десяток записалось. Ну с этими-то мы церемониться не будем – возьмем и мобилизуем.
– А как с деньгами дело обстоит?
– Великолепно! Мы даже жалованье получаем – пять рублей в месяц, на табак. Новый взрыв смеха.
– Да ты не допрашивай. Сам завтра все увидишь.
– Хорошо. Но куда вы меня устроите?
– Через комнату отсюда, с Гольцевым. Мы уже переговорили с комендантом – койка есть свободная. Общество самое изысканное. Три полковника. А завтра мы тебя запишем в Георгиевский полк – подпишешь присягу.
– Какую присягу? – Завтра узнаешь. Я попрошу полковника Дорофеева, чтобы тебя неделю не тормошили, – ты скелетом выглядишь. Да и делать-то пока нечего. По караулам таскаться. Ну, а теперь пора спать – завтра рано вставать.
С утра началась моя служба в Добровольческой армии. В небольшой комнате (той самой, куда меня ввел вечером Пеленкин) помещался «маленький штаб», состоявший из нескольких полковников генштаба и гвардии и трех-четырех обер-офицеров. Во главе «штаба» стоял полковник Дорофеев. Он меня очень тепло встретил и приказал, очевидно по просьбе Дорофеева[115], неделю отдыхать.
