И вдруг… котелки, шляпы, фуражки, папахи, чемоданы, шинели, мешки, полушубки дрогнули, зашевелились, сгрудились, двинулись. Из глубины с легким гулом катились вагоны. На переднем кондуктор с площадки помахивал флажком.
«Лишь бы никого из знакомых не встретить. Будет глупо».
Проталкиваясь к вагону третьего класса, с беспокойством косился на соседний второй. Впереди здоровый мастеровой в ухастой шапке локтями пробивался на площадку.
«Нужно двигаться за ним. Вот так».
Мастеровой на первой ступеньке.
– Ой, родимые! Ой, кормильцы! Задавили совсем!
– Мешками дорогу загородил, сволочь! Убери мешки! Тебе говорят, борода!
Борода – солдат, что махорку курил, а ругается мастеровой. Мастеровой, ногами отбрыкнув мешки, – на площадке. За ним, за ним! Схватился руками за решетку, отпихнул локтем наседавшую бабу, так, еще шаг один, – втиснулся. Сзади пыхтящей глыбой навалилась баба. От толчка мастеровой обернулся. Веснушчатый, скуластый, бровь рыжая, глаз серый. Резнул взглядом. Где он видел его? Засосало. Нужно вспомнить. А мастеровой, через бабу перегнувшись, на наседавших гаркал:
– Довольно! Куда прете? Никого не пущу! В задних пусто. Эй вы, земляки, вам говорят!
– А ты что за начальство такое?
– Все одно не пущу!
– Вали, ребята, что его слушать! Перетак его мать… Барином расселся. Самого сбросим!
– А ну попробуй!
Вдоль перрона шел патруль, отгоняя непоместившихся. Чьи-то торопливые шаги загремели по крыше.
«Я тебе дам, я тебе дам, я тебе дам, я тебе дам», – стучали колеса.
А баба оказалась не бабой, а девкой. Глаза маленькие – в ниточку, нос утиный, двумя пунцовыми щеками сдавленный, а губы квадратиком. Платок сдернула с головы, вокруг шеи повязала, вздохнула, рукавом потное лицо вытерла и полезла в карман за семечками.
«Но где я его видел?» – думал он. Может, померещилось. Таких лиц сотни. Скулы, веснушки, нос вздернутый задорно, глаза серые, мышиные.
А тот уже с девкой балагурил. Подсел, зубы оскалил.
– Мануфактуру, барышня, везете? Я бы у вас для почину аршинчик-другой сторговал. Может, покажете товар-то свой?
Прыснула. Щелками блеснула.
– Та-а-ва-ар! Сама бы у тебя ситцу купила. Нашел купчиху!
Солдат бородатый цыгарку скрутить успел и дымом ядовитым запыхал.
– Ты, земляк, курить бы бросил. Обхождения не знаешь. С нами барышня, а он зельем елецким в нос.
Недовольно засопела борода:
– Не сдохнет!
Капельки струйками по стеклу стекали. Запотело стекло. Темнело.
Хорошо, что с ним не заговаривают. Заговорят – врать надо, каждое слово взвешивать. Только подумал, а тот:
– Вы, господин, далеко едете?
– В Белгород.
– И я туда же, попутчиками будем.
Сказать бы – в Харьков. Навязался попутчиком!
И час прошел, и другой прошел. Совсем стемнело. Холодно. Заснуть бы. Справа, навалившись плечом, солдат храпит. Втягивает воздух с бульканьем, а выдыхая, сопит и губами причмокивает. Мастеровой к девке совсем приладился. Что там в углу делается – не видать, только смешки, да хихиканье, да сопение сквозь стук колес доносятся.
Кондуктор, с трудом дверь оттянув, фонарем ослепил. Отпрянули в углу друг от дружки. Девка с перепугу трепаные волосы ну платком повязывать, кофту ватную, расстегнувшуюся, на крючки насаживать. А кондуктор нарочно на нее фонарем – зырк, зырк.
– Ваши билеты!
В ус смеется на девку.
– Застегнись, застегнись, ночью холодно. И простудиться можно.
Солдата растолкали, поперхнулся солдат, закашлялся, фуражка на самый нос съехала.
– Билет, земляк, покажи. Литер твой.
Опять заскорузлыми пальцами за заворот рукавный, записку подает:
– Из лазарета, домой еду. Полную получил.
Хорошая куртка у мастерового, верблюжья, шершавая. Тепло ему, раскраснелся, дышит – паром пышет. Передает билет, смеется:
– Мой – дальний, товарищ кондуктор, до Белгорода. Два раза простукнули. Скоро от билета одна дыра останется.
– Гусь свинье не товарищ. Знай, с кем шутишь.
Рассердился кондуктор, дальше пошел. После фонаря еще темнее, еще холоднее.
Насторожился. Так вот оно что! «Товарищ» с языка сорвался. Хорошо, запомним. Ox, знакомая рожа! Где я…
– А вы, господин, тоже не спите?
– Да, не спится. Холодно.
– А мне так ничуть. Даже в жар бросает. Соседушка моя, что самовар рядом.
Из коридора в дверь полуоткрытую пение доносится. Там донцы пьют и поют:
А подальше солдаты свое тянут:
– Вот что, господин, для ради нашего знакомства мы с вами сейчас водочки выпьем. Я вам водку, а вы закуску. Идет? Царской-то я запасся, а на базар пройти не успел. Так мы с вами и согреемся.
Какой ответ может быть, если царскую предлагают? Отказаться нельзя, врага наживешь. А тот, не дождавшись ответа, в сумку свою полез, спичкой чиркнул, свечу зажег, на сундучок чей-то стеарину накапал, свечу утвердил, потом снова в мешок за бутылкой. Даже рюмка у того нашлась. Другой корзиночку свою развязал, хлеб, телятину холодную, сыр выложил. Нож, вилка, даже салфетка у другого оказались.
