Подул прохладный ветерок. Уже отчетливее были видны ребра скалистых гор. Внизу на взгорье волнами засеребрился ковыль, а чуть выше зазеленели альпийские луга. Дружно пропели петухи. Зорин в раздумье поднялся, бросил окурок и пошел к воротам. Миновав часового, он вышел в поле. По направлению к городу шагал с чемоданом военный. Что такое, неужели Виктор? Да, это он. Предчувствуя неладное, отец поспешил навстречу сыну.
— Вон ты какой стал, детинушка, — ласково целуя Виктора, проговорил Зорин. — Я, по правде сказать, ждал тебя только в воскресенье. Ну, рассказывай, как жил? Что случилось?
Виктор торопливо заговорил, словно боясь, что отец прервет его. Он рассказал о том, как ему объявили благодарность и сфотографировали у развернутого знамени, как он был тогда счастлив! Но вот случилось так, что он поругался с механиком и его отстранили от полетов…
— Папа, но не только я виноват. Ты сам посуди: когда тебе бросают в лицо, что ты «на крови других строил свое счастье», разве удержишься?
Отец внимательно выслушал сына и заговорил:
— И все же, сын, ты не имел права поднять руку на товарища. Ты обязан был доложить своему начальнику, потребовать от комсомольской организации разобрать его поступок и наказать виновника. Так положено в армии.
Отец и сын сели на траву.
— Репин… Ведь он воспитывался в нашей части. Не верится, что он мог так сказать… Но ты тоже хорош! Как думаешь дальше жить?
— Буду просить у тебя помощи.
— В помощи я никогда не отказывал. Но смотря какая помощь.
— Помоги перейти из этого училища.
Зорин отрицательно качнул седой головой.
— Где ты начал учиться, там и должен кончать.
— Тогда возьми к себе рядовым солдатом.
— Виктор, не дури, о матери вспомни.
Виктор склонил голову и стал нервно крутить пуговицы гимнастерки.
— Что же ты молчишь? Раскис от первой неудачи? Подумай, чего стоят твои переживания в сравнении с тем, что мы переживали в годы войны. Тогда было по-настоящему трудно! Со смертью лицом к лицу не раз встречались… Но ведь не останавливались, не поворачивали назад…
— Прости меня, отец, но мне все-таки очень тяжело…
— Умел ошибаться — умей и исправиться, — отец дружески похлопал сына по плечу и поднялся. — Пойдем, уже подъем играют… Сколько у меня пробудешь?
— Сутки.
— Вот за сутки и обдумай дальнейшее свое поведение в училище.
В выходной день личный состав во главе с командирами эскадрильи ушел на аэродром строить стрелковый тренажер. Куприян Цимбал, жалуясь на головную боль, остался в общежитии.
Когда все ушли, ему стало скучно. Он взял гитару, тетрадь и поплелся в кусты к кирпичному забору. Там он скинул гимнастерку, положил гитару в тень, расстелил шинель и лег. Попробовал было зубрить схемы воздушных стрельб, но ничего не получалось. Тогда он отбросил тетрадь в сторону и задумался. Мысли унесли его в прошлое.
…1943 год. Почти каждый вечер над станицей появлялись советские бомбардировщики. С малых высот они сбрасывали бомбы, обстреливали из пулеметов фашистских солдат, которые откатывались к Темрюку. Цыганский табор стоял недалеко от реки Протока, в заброшенном саду, от которого на запад и северо-восток на десятки километров тянулись плавни. Густой камыш шумел, как вековой лес. Вот уже вторую неделю цыгане не могли вырваться с Таманского перешейка на степные просторы Кубани. Однажды, когда табор начал просыпаться, Куприян, подтягивая на ходу изодранные и поношенные брючонки, соскочил с телеги. Вдруг послышался протяжный стон. Куприян вздрогнул и быстро спросил:
— Кто там? Ответа не последовало. Тогда он нагнулся к земле.
В траве лежал человек.
— Летчик, — прошептал подросток. — Наш летчик — и, затаив дыхание, стал слушать: жив ли?
Раненый лежал полусогнувшись, лицо было запорошено землей, местами на нем виднелись большие кровавые ссадины. Пальцами летчик зажал рану выше колена, из которой сочилась кровь. Другая рука с пистолетом была отброшена.
— Жив, ей-богу, жив, — сказал цыганенок и поднял голову.
— Мама, мама! — позвал Куприян, — иди сюда.
Старая цыганка, ворча, слезла с телеги и, отбрасывая с лица растрепанные волосы, нагнулась к раненому. Потом она быстро разыскала среди вороха одежды кусок белой материи, вытерла рану и крепко перетянула ногу. Подняв голову, цыганка вдруг увидела, что к табору идет группа немецких солдат.
— Беда, Куприян, бери скорее за ноги раненого, отнесем в камыши. Немцы опять идут за самогоном…
Мать ушла, а мальчик остался в камышах возле раненого. Через несколько минут раненый пришел в себя.
— Где я?
— Возле цыганского табора. Тише, недалеко немцы…
— Цыганенок, значит, — улыбнулся раненый. — Звать-то как?
— Куприян. А тебя?
— Андрей Морозов.
— Это в тебя ночью стреляли?
— Да, сбили нас. Летчик погиб, а я вот уцелел, — и он тихо застонал, не то от боли, не то от досады, что не сумел вернуться к своим.
Со стороны табора до слуха долетала частая стрельба. Было слышно, как пули свистя срывали верхушки камыша.
— Опять напились, — проговорил подросток.
Недалеко от них над камышами появился ястреб и стал кружиться на одном месте, высматривая добычу.
