Однако спорить с ним было неохота, и потом я все-таки понимал: за тем, что я легкомысленно называл Петиным грабежом, была его работа, его риски и упорство, и я бы, например, так не смог. Единственное, о ком мы с ним никогда не говорили, так это о Кате. Я знал, догадывался, хотя это никогда не произносилось вслух, что он не понимал, как я мог отпустить ее от себя и жениться на другой? Какая Америка, какая другая женщина, когда у тебя есть Катя? Зачем ты это сделал, не спросив меня? Ведь можно было по-другому… Но я не хотел ему ничего объяснять. Да и не сумел бы.
Еще одно изменение, которое случилось за эти годы в Бердяевке, показалось мне довольно комичным. Однажды, не помню, какой это было весной, я заметил в углу Петиного пространства аккуратную теплицу.
– Мать, – перехватил он мой взгляд.
– Света?
Светка, которая все наше купавинское детство презирала и терпеть не могла грядки, разбила парник и ходила по огороду в бесформенных штанах, стараясь не встречаться со мной взглядом.
– Сказала, что земля не должна пропадать. Огурцы будет выращивать. Зозулю.
– Что?
– Сорт такой засолочный.
– Пепито ест огурцы, – пробормотал я и отвернулся, чтобы товарищ не заметил моих слез.
В конце девяностых Петя стал подниматься, и, каждый раз приезжая в Бердяевку, я с удивлением замечал, как она отыгрывает утраченное, прирастает землей, постройками, аллейками, альпийскими горками, хорошеет и постепенно возвращается в первоначальное состояние и даже превосходит его. Как это все моему товарищу удавалось, какую на этот раз Беназир Бхутто он охмурил, к кому пошел на поклон или, наоборот, перед кем не гнул шею, не знаю. Он не рассказывал, я не интересовался. Но у меня складывается впечатление, что Павлик благодаря своим старым связям что-то узнал про рублевый обвал августа девяносто восьмого и сумел им удачно воспользоваться. Именно в ту пору он подобрал маленького Юру, которого досрочно освободили, но в органы больше не брали.
Меня трудно было чем-либо в жизни удивить, и от Пети я мог ожидать чего угодно, но взять сторожем человека, который разгромил и сжег твой дом?
– Он достаточно за это заплатил.
Да, батюшка, тогда я наблюдал за своим товарищем с большим неудовольствием. В иные минуты он казался мне дилетантом, вечным студентом, Петром Тайваньским, и невозможно было понять, как смог этот бесформенный, не сумевший окончить университета балабол добиться успеха, разбогатеть.
– Ты правда ничего не понимаешь, – улыбнулся Павлик, когда однажды в подпитии я изложил ему свои сомнения на берегу открытого бассейна с морской водой – Петя подарил его себе на тридцатилетие. – Именно такие и добиваются.
– Какие?
– Неправильные. А те, кто живут по правилам, работают у них исполнителями.
Павлик бегемотил воду, взлетал, нырял и отфыркивался, – он со своим весом чувствовал себя в этой стихии куда лучше, чем на суше, – а я сидел рядом на табуретке, подливал себе из импортной бутылочки темное пиво и вспоминал автозаводское детство, которое так и не научило меня грамотно плавать.
Со временем моему другу надоело делать деньги. Заработать первый миллион зеленых – это было интересно, а дальше он заскучал и начал чудить так же, как чудил когда-то в университете. Накануне миллениума Петр Тарасович уверовал в скорый конец света и стал убеждать меня, что все признаки апокалипсиса налицо и в новое тысячелетие мир не войдет. На столе у него лежала роскошно изданная книга «Святая Русь перед Вторым Пришествием», в которой были собраны пророчества на эсхатологическую тему. Выглядело это все жутковато, ибо получалось так, что никаких шансов преодолеть конец тысячелетия у человечества нету, и если антихрист не придет в 1999-м (а это перевернутый 1666-й), то уж в 2000-м – точно.
У меня к новому веку доверия тоже было мало. Рука с детства привыкла выводить единицу с девяткой и дальше две цифры, которые менялись, отражая ровное течение жизни, но представить, что придется ставить дату, начинающуюся с двойки и нолей, было боязно, ну примерно как попасть на байде в порог. Страшно, конечно, но всё ж не до такой степени, чтобы поверить по этой причине в конец реки.
Петя же отнесся к нумерологическому сюжету серьезно. Нацепив очки и изменив своему слову не брать в руки книги, он читал с карандашом в руках Нилуса, князя Жевахова и санкт-петербургского митрополита Иоанна. Иногда в гостях у него я встречал очень умного, живого дядечку с обстоятельной белой бородой, который все эти книги за Петькин счет издавал и комментировал. Бородач жил в Коломне и был помешан на жидомасонах и апокалипсисе, твердил о печати антихриста, которую заставляет принять мировое правительство, призывал канонизировать вслед за царской семьей Гришку Распутина и рассуждал о мистике числа 17, какового надо по-настоящему опасаться в отличие от безобидных 13. Еще он говорил о том, что Ленинградская блокада была наслана жителям города за грех отречения от царя и покуда вся Русь не покается за цареубийство, ей грозят еще более страшные кары.
