Самое странное, что такое Валя поставила условие: пойти расписаться. Меня это удивило: зачем ей штамп в паспорте, если замужем она уже побывала, – но, видимо, я и впрямь ничего не понимал в женщинах. Единственное, что я наотрез отказался делать, так это покупать костюм и целоваться под крики «горько!». Свадьба была очень тихая, скромная: двое свидетелей с ее стороны и бедный Костик, которого она зачем-то потащила в загс на Крестьянской Заставе. Ему было шесть лет, это был не по годам взрослый, строгий светловолосый мальчик с заплаканными, глубоко запавшими глазами, который очень переживал и боялся, что мама перестанет его любить, а новый папа будет наказывать ремнем, и, глядя на него, я испытывал неловкость. Впрочем, от собственной матери Костя страдал, по-моему, еще больше – она была с ним жестка, безжалостна, и он боялся ее ослушаться даже в мелочах. Поначалу я опасался, что эта требовательность распространится и на меня, но – нет. Мне было дозволено то, что ни под каким видом не разрешалось Константину. Я мог в выходные дни валяться по утрам в постели, есть всякую дрянь, часами смотреть телевизор, и только позднее я понял, что Валя вела себя исключительно рационально: из меня лепить что-либо было уже поздно, а из Костика еще можно. И у нее это получилось.
Костик своей недетской серьезностью и любознательностью напоминал мне Петьку, и, может быть, поэтому мне нравилось проводить с ним время и рассказывать всякую чепуху про электроны, которые вращаются вокруг атомных ядер, как планеты вокруг Солнца, ну или, по последним научным данным, застилают небо невероятными облаками.
Жена предлагала мне перейти в университет и тоже подрабатывать с абитуриентами, у нее это дело было поставлено на поток и обговорено с деканами трех факультетов, однако я сидел и сидел на Разгуляе и не представлял, что когда-нибудь покину это здание, где само издательство занимало всего несколько комнат, а в остальных на разных этажах располагались оптовые магазины, турфирмы, мастерские, продуктовые лавки и только что не играли в колпачки. Но я любил этот древний дом и ни за что не согласился бы его покинуть.
Альберта Петровича к тому времени отправили на пенсию, и я перебрался в его кабинет. Такое он сам поставил условие, когда понял, что борьба за Гослит бесполезна. Сказал, что уйдет без скандала, если его место отдадут мне. Платили нам по-прежнему немного, книг мы почти не издавали и жили за счет аренды, от которой мне кое-что перепадало, и я мог не клянчить у жены деньги на алкоголь и сигареты. По просьбе Альберта Петровича я продолжал готовить материалы по истории издательства, иногда у нас дома собирались гости, которым Валя говорила, что ее супруг много пишет, переводит, работает с архивами ФСБ и сейчас для таких, как он, настали трудные времена.
Я насупленно молчал, мне все это было в тягость – но гостям нравилось, именно таким они представляли современного интеллектуала: неразговорчивого, мрачного, погруженного в себя. Единственное, что мою супругу раздражало, так это мое увлечение радиостанцией «Эхо Москвы», и даже не потому, что Валентина имела что-то против либералов, а просто ей не нравились голоса ведущих. Особенно женские. От Ксении Лариной, Евгении Альбац или Юлии Латыниной она была готова на стенку лезть и называла их дурами и выскочками. Подозреваю, здесь была толика ревности: Валя считала, что могла бы рассуждать на общественные темы ничуть не хуже. А мне эти тетки нравились. Я брал приемник, уходил и часами слушал про олигархов, мафию, козни, подкупы, звонил в студию, спорил с ведущими, участвовал в опросах, писал, подписывал, голосовал, и постепенно мы с женой даже есть стали в разное время. Я старался не пропустить ни одной передачи, и не потому, что был с ними согласен, нет, а потому, что это было страшно интересно, талантливо, провокационно, и, мне кажется, я понимаю, почему наверху это безобразие до сих пор терпят.
– Деньги, здесь всё определяют деньги, – бурчит подвыпивший Одиссей. – А я был коммунистом и этого не стыжусь. И остаюсь им в душе. Против оппортунизма и ревизионизма всех мастей.
Услышав знакомые слова, поднимаю отяжелевшую от пива голову. Вспоминаю старушку Чаеву. Померла, наверное. А вот как это – умирать и видеть, что все, чему ты поклонялся, высмеяно, втоптано в грязь? А тут еще греческий коммунист, лесник, который выкупил у деревни старый дом культуры и переделал его обратно в кабак.
Одиссей резко меняет тему и начинает жаловаться на то, что Европа в кризисе, народ стал прижимистым и если лет десять назад его предприятие процветало, то теперь он едва сводит концы с концами. Я понимаю, кому адресованы речи старого марксиста: мне и девчонкам, чтоб не просили прибавки к нелегальному жалованью, а кланялись и благодарили за то, что дают. Жду, когда он наконец начнет говорить про немцев, но хозяин молчит как партизан. Значит, все-таки придется самому.
– Послушай, Улисс. Ты появился здесь сразу после войны?
Грек смотрит выжидательно.
