Я никогда больше, матушка Анна, не ездил ни в Купавну, ни на Фили, хотя иногда хотелось очень. И ладно Купавна – она была все-таки далековато, но сколько раз, когда я заходил в метро, меня тянуло пересесть на голубую ветку, выйти на нашей открытой станции, войти в подъезд, зайти в лифт и подняться на седьмой этаж! Может быть, позвонить в нашу квартиру и попытаться объяснить новым хозяевам, что я здесь когда-то жил, спросить, не разрешат ли они мне взглянуть на Москву-реку и огоньки на том берегу. Но я себе это запрещал. Все наши общие дорожки, все повороты, дворики, наш подъезд, ведомственный магазин на первом этаже, все фонари и окна, которые фотографировала Катя, остались для меня там, куда не было возвращения. Я боялся что-то нарушить в своих воспоминаниях, где годы, проведенные с Катериной, оказались моим единственным капиталом. Возможно, тут зеркально отразилось то, что испытывала когда-то давно после Артека и до нашей встречи в университете она, и это придавало ей сил, но, то, что для тринадцатилетней девочки естественно и хорошо, для сорока с лишним летнего мужика – бессмысленно и бесплодно. Да и много ли проку в мечтах о прошлом? А с другой стороны, если бы не было этого, чем бы я жил тогда и о чем вспоминал?
Единственное место, куда я одно время приходил, был институт, где Катя училась. Он еще больше обветшал за эти годы, там опять сменился ректор и были совсем другие студенты: они поступали сразу после школы, девчонок было больше, чем мальчишек, и на переменах дети вываливались на улицу – им не разрешали теперь курить ни в здании, ни на территории, и они выходили на Большую Бронную, толпились, мешая прохожим и бросая бычки где попало. Я наблюдал за юными дарованиями с противоположной стороны улицы от итальянского ресторанчика, и мне нравилось думать, что когда-то в эту калитку входила Катя, занималась в таинственных аудиториях, гуляла по дворику и сидела на этих подоконниках, а я поджидал ее теплыми вечерами в институтском саду близ круглого прудика с рыбками или заходил в книжную лавку.
Это был очень классный магазин с добрым, сердечным продавцом, там можно было недорого купить или просто стоять и листать книги, и никто тебя не прогонял. А теперь магазин прикрыли, в институт пускали только по студенческим билетам, и охрана строго за всеми входящими следила. Я вспоминал свою тогдашнюю ревность, себя молодого, наивного и думал о том, как одновременно далеко и недалеко от всего этого ушел. От этих мыслей на душе становилось легче, и только об одном я заботился – этими свиданиями не злоупотреблять, чтобы они не стали рутинными.
Однажды весной в усадьбе начался ремонт. Старенькое желтое здание, которое непонятно как уцелело до той поры и не рухнуло, наверное, единственное такое в центре залакированной Москвы, обнесли лесами, на территорию стали въезжать тяжелые машины со строительными материалами, краны и бетономешалки, дворик с Герценом перекопали, и я понял, что упустил время проститься со старыми стенами и окнами, помнившими Блока, Маяковского, Гумилева, Есенина и Катю Фуфаеву. Да-да, не улыбайтесь так, пожалуйста, матушка, я думаю, что никто из тех великих мужей не отказался бы от соседства с моей возлюбленной.
Тогда же я увидел нового ректора, который ремонт затеял. Я понял, что это был ректор, по той почтительности, с какой распахнули ворота перед его автомобилем. Он был за рулем, и лицо его показалось мне знакомым. Даже не само лицо, оно-то как раз сильно изменилось, постарело, покрылось морщинами, и рано поседевшие волосы уже не были мягкими и густыми, но выражение растерянности, глубокой неуверенности в себе оставалось таким же, как много лет назад, когда я этого человека в первый и единственный раз в жизни повстречал.
Я подошел к машине и постучал в окошко. Черноволосый низенький привратник в белесых шерстяных перчатках хотел меня отогнать, но водитель не позволил этого сделать.
– Вы кого-то ищете? – спросил он, опуская стекло.
– Двадцать лет назад, зимой, накануне субботы, вы бежали из дома с беременной женой и у вас не было денег, чтоб оплатить проезд в шестом трамвае на улице Свободы у Восточного моста.
Он посмотрел на меня внимательно.
– А теперь вы большой начальник. Правда, обычно ректора возит личный шофер.
– Мне нравится водить самому, – возразил он очень серьезно.
– С вашим ребенком всё в порядке?
– Сын учится в университете. Хотите, я попрошу охрану, чтобы вас сюда пускали?
– Не надо. – Мне был неприятен человек, уничтоживший последнюю память о Кате, пусть даже по-другому было нельзя.
Он вышел из машины, надел белую строительную каску и двинулся по перекопанному двору.
– Могу я спросить у вас одну вещь? – крикнул я ему вслед.
Ректор обернулся.
– В вашем институте есть украинская группа?
– Нет. – Он был очень смешной в этой каске. – А вы думаете, нужна?
