Это произошло не сразу, но я замечал, как закрываются кабинеты, пустеют коридоры, и если раньше работать в этом хитроумном здании-лабиринте считалось невероятно престижным, то теперь отсюда многие уходили: одни по своей воле, другие – нет, но всех гнало безденежье. Однако у них были связи, знакомства, опыт работы, а куда было деваться мне и для чего я мог вообще в этой жизни сгодиться?
Многие вещи я забыл или могу перепутать их очередность, я затрудняюсь сказать, когда именно скакнули цены и появились продукты, но помню, например, сыр. Да-да, матушка Анна, сыр! Дело в том, что его долгое время в магазинах не было – ну просто никакого сыра. Мы даже пробовали с Катей варить его из кефира, но сделали, наверное, что-то не так, потому что продукт получился отвратный, которым побрезговали бы даже купавинские мыши. И вдруг появился настоящий, твердый, в красной парафиновой оболочке, с превосходным запахом и круглыми дырочками сыр, однако стоил он так немыслимо, так абсурдно дорого, что оторопь брала. На всю мою месячную зарплату можно было купить от силы килограмма два! Нет, я догадывался, конечно, что за свободу надо платить. Но не столько же!
А ваучеры? Сколько нам пели про то, что это наш шанс разбогатеть, надо только грамотно и ответственно отнестись к тому, куда их вложить, и я оттащил свою долю в «Московскую недвижимость», которая всегда в цене, а потом уселся, точно глупый Буратино, ждать, когда на пустыре вырастет деревце с золотыми листьями и осыплет меня денежным дождем. Но прав оказался Тимоха, обменявший ничтожную бумажку с гордой надписью «Приватизационный чек на 20 000 рублей» на две бутылки паленой водки возле станции метро «Филёвский парк». Он сам, хрюкая от удовольствия, мне об этом рассказал, когда поздней осенью я случайно встретил его на Арбате. Тимка был небрит, страшно оживлен, возбужден и предложил пойти выпить в «Жигулях» пива, а потом продолжить чем-нибудь более серьезным. По дороге я стал жаловаться на свое отчаянное положение, он сочувственно кивал и смешно рассказывал в ответ про работу экскурсоводом у трех вокзалов, ругал почем зря водителей автобусов, зазывал и иногородних туристов, которых ничего, кроме могилы Высоцкого на Ваганьковском кладбище, не интересует.
– Но что ни говори, а пиво при демократах стало лучше, – заметил он, когда мы уселись за столик в «Жигулях». – А я на следующей неделе, хермано, уезжаю.
– Далеко ль?
– В Амстердам.
– Куда?
Рыба Тима была легка на подъем и авантюрна, но Амстердам… Тогда это казалось если не обратной стороной Луны, то чем-то потусторонним. Это же надо было сделать загранпаспорт, получить визу, найти деньги на билеты, на гостиницу, вообще на тамошнюю жизнь!
– Надолго едешь?
– Навсегда, – небритый Тимофей захохотал: он был из тех людей, про которых трудно сказать, шутят они или говорят серьезно. – Буду пробовать там остаться.
– Ты чего, звездочку съел?
Тимошка вытаращил глаза и плеснул себе и мне в пиво ваучерной водки.
– У нас в школе, – объяснил я ему, – училась девочка.
– Так, – обрадовался Тимоха.
– Ее звали Марианна Лернер.
– Еврейка? – еще больше оживился он и потер руки.
– Она была необыкновенна красива. И очень мне нравилась. Можно сказать, была моей первой любовью, и я хотел на ней жениться. Во втором классе она прославилась тем, что проглотила октябрятскую звездочку.
– Пластмассовую или латунную? – попросил уточнить Тимофей, и я посмотрел на него с уважением. Все-таки великая вещь – принадлежать к одному поколению и помнить, что пластмассовая была редкостью, ценилась куда выше и доставалась лишь отличникам.
– Латунную. У нее была четверка по рисованию. И наша бедная Антонина Ивановна поехала с ней в Морозовскую больницу, но там ничего делать не стали, а велели ждать, когда звездочка сама выйдет.
– Она покакала Лениным?! – заорал Тимоха в восторге.
– На нее ходили смотреть из старших классов, – кивнул я. – А через год Марианна с родителями эмигрировала в Израиль, и больше никто о ней не говорил, потому что это было нельзя. Даже ее лучшей подружке Варе Есаян.
– Повезло девке, – вздохнул Тимошка и разлил остатки.
Теперь я посмотрел на него удивленно: Тима любил рассказывать не только украинские, но и еврейские анекдоты, причем так, что вряд ли евреям бы это понравилось.
– Таки не будет здесь, Славка, ничего путного, – подытожил он.
– Погоди, ты же сам только что сказал, сначала пиво, а потом все остальное.
Тима опять захохотал, и я вспомнил, как он рассказывал нам с Катей про августовскую ночь, когда он бросался на танки и лез в тоннель на Садовом кольце. А зачем тогда, спрашивается, лез? И ладно бы уезжал, если бы мы проиграли. Но мы же выиграли! Или, может быть, я чего-то не понял?
Но вместо этого я спросил другое, насущное:
– А квартира?
– Не знаю, – Тимоша зевнул и похлопал себя ладошкой по рту, – что с ней делать. А тебе чего, нужна?
– Еще как, – пробормотал я, боясь вспугнуть негаданное счастье.
