День выдался теплый, сухой, белые и желтые бабочки летали над свежей травой и быстро-быстро взмахивали легкими крыльями. Катя открыла настежь окна и вывесила на улицу одеяла и матрасы, и то же самое сделали все наши соседи; представьте себе, как трогательно выглядела эта коллективная сушка. Однако никто ничего не стеснялся, все соскучились по земле, и даже я собирался вскопать какую-нибудь грядку. Катя и вовсе озабоченно твердила, что теперь, когда все стало так дорого, надо использовать каждый клочок земли, и дядюшка всячески одобрял ее планы. А вечером мы сидели на террасе под гомон птиц, как-то очень хорошо говорили, вспоминали бабушку и деда и странную историю их взаимоотношений, дядюшка рассказывал про алтайскую эвакуацию времен Великой Отечественной, когда в селении с чудным названием Саввушка у них было гораздо больше земли, и какой – чернозем! – но ни дед, ни бабка обрабатывать ее не умели, и оттого городская семья голодала, и именно поэтому старший сын, выйдя в отставку, сделался земледельцем. Катя, подперев щеку, слушала предания, в которых прошло мое детство. Я видел, что ей все это интересно, близко и она тем самым вступает в наш семейный круг и мама с сестрой не смогут ее после этого не принять, да и дядюшка словечко замолвит.
Да-да, матушка Анна, я собрался наконец сделать ей в ту ночь предложение и первому сообщить об этом старшему в нашем роду, пригласить его в качестве свадебного полковника на брачный пир, но в начале двенадцатого, когда встала апрельская ущербная луна, умолкли птицы и мы собрались расходиться, Алеша как-то грустно, уныло сказал, что вот в стране все меняется, новые порядки заводятся и надо бы и нам, раз уж такое дело, поделить участок. Разумеется, фактически ничего не изменится, мы будем так же вместе всем пользоваться, как и раньше, и никаких заборов посреди восьми соток строить не станем, но на бумаге лучше все оформить – так будет вернее.
Сам он до такого додумался или ему подсказала жена, не знаю. Но я уже открыл было рот, чтобы изречь нечто философское про непредсказуемость и загадочность русского пути и, разумеется, согласиться, как вдруг услышал:
– Я против.
Это прозвучало в сырой ночной тишине так звонко, неожиданно и ни с чем не сообразно, что в первый момент было неясно, кто эти слова произнес. Как если бы кто-то чужой, посторонний, никем не замеченный вошел в калитку и появился на террасе. Или бросил с улицы камень в едва освещенное печальной луной окно.
Я смотрел на Катю и не верил глазам. Они с Алешей друг в дружке души не чаяли, могли часами говорить о чем угодно, он был в восторге от моего выбора, ибо никогда не ожидал, что в такого безответственного человека, как я, могла влюбиться серьезная, умная девушка. И вдруг это маленькое, трогательное создание, чадо, дитя, моя возлюбленная, моя юная невеста, которую, если уж на то пошло, никто не спрашивал, и она не имела на Купавну ну никаких юридических и моральных прав, выступила против Алексея Петровича. Я так опешил, что не мог вымолвить ни слова, а дядюшка поднялся – нескладный, прихрамывающий, со своим радикулитом, со сбитыми набок светлыми волосами и высоким лбом – и пошел под цыганским солнышком на последнюю электричку, тяжело ступая по земле, и я чувствовал, как земля всхлипывает и жалеет его.
Позднее Алеша говорил мне, что ожидал подвоха, но только от меня, а не от Кати. Что ж, интуиция была всегда нашим слабым родовым местом. А я усадил любимую перед собой и стал рассказывать ей, как ребенком после смерти отца боялся на даче ночевать, когда дядюшки не было, но стоило ему появиться – и весь мой страх пропадал. Как он ходил вместе со мной ловить рыбу на новый карьер и однажды полчаса вытаскивал крючок из моих трусов, после того как я неудачно закинул удочку. Как он чинил мой велосипед, как мы ходили ночью с бреднем по речке Камышовке и вытащили килограммового золотого карася и он отдал его мне, а наутро я показывал его пацанам и мне все завидовали. Как мы играли с ним в шахматы и он жертвовал мне в самом начале ферзя и все равно обыгрывал, но потом я научился и мы играли почти на равных. Как я сломал железный топорик, когда попытался открыть погреб в маленьком дядюшкином домике, и бабушка – что было редкостью – меня отругала, а он спокойно объяснил, что надо было повернуть топорик в другой плоскости и тогда ничего бы с ним не случилось. Я пробовал Катю уговорить взять свои слова назад и извиниться, но она стояла на своем – маленькая, злая, безжалостная, никогда и ни в чем не сомневающаяся.
– Я делаю это для тебя и твоих детей. Никому нельзя уступать ничего своего! Это было решение твоего деда.
Боже мой, так вот что она вынесла из наших домашних мифов!
– Но оно ничего не значит! – возопил я. – Да, возможно, дед любил мою маму больше, чем своих сыновей, потому что она дочь, девочка. А он по собственному опыту знал, насколько женщинам живется труднее, чем мужчинам. Боялся, что у нее не сложится жизнь из-за того, что ей попадется кто-то похожий на него. Но здесь все построено, удобрено, сделано на дядюшкины деньги.
